Век Гриши

Похоже, ничего случайного в жизни не бывает.

По газетным делам мне надо было давно позвонить моему бывшему коллеге и другу Лазарю Дановичу, который вот уже 35 лет как живет в Израиле.

Кажется, будто вчера только мы сидели в одном кабинете уфимского Дома печати и писали очередные корреспонденции. И вот, выкроив время, 22 сентября отправляю смс Григоричу (это второе имя Лазаря среди своих).

А он — предстает при полном параде: на шее бабочка, в правой руке наполненный фужер, на левой сидит маленький внучок. Выясняется, что празднуют сразу два события: 100-летие его отца дяди Гриши, ушедшего в мир иной 18 лет назад, и еврейский Новый год.

— Григорич, газета «Советская Башкирия», ныне «Республика Башкортостан», готовится отметить 120-летие, — включаю его на новую юбилейную волну. — Напиши что-нибудь по такому поводу: в какие командировки редакция тебя «гоняла», какая из них больше всего запомнилась.

А может, еще и о дяде Грише напишешь?

Ведь он участник Великой Отечественной войны.

Дядя Гриша — уфимец, работал в нефтепереработке, его многие тут помнят.

Григорич с радостью принял мою просьбу и уже на второй день прислал письмо об отце.

Мой отец Григорий (Гирше) Данович родился в Уфе, где большие еврейские семьи его будущих родителей, уроженцев провинциального городка Чечерск Рогачевского уезда Могилевской губернии, оказались в самом начале Первой мировой войны. С той войны его отец, мой дед Иосиф, вернулся уже в Уфу, где была куплена усадьба, ставшая надолго родовым гнездом Дановичей. Я тоже оттуда.

Из этого двора отец в 1942 году ушел на войну 17-летним добровольцем. Чудом выжил по пути на фронт, эшелон разбомбили немцы, успел с другими залезть под состав. Убитых собрали в один вагон, тяжелораненых, с виду мертвых, в другой.

Стояла лютая зима. Когда добрались, оба вагона были уже почти неотличимы друг от друга.

Воевал под Сталинградом, где опять-таки смог уцелеть. Выдали чужую шинель, размера на три больше, пришлось отрезать испачканные полы едва ли не до шлиц, а рукава подвернуть. Ботинки тоже были великоваты. Каски не досталось.

«Грозное оружие» — какая-то винтовка. Вот в таком бравом виде принял вскоре первый бой, о котором помнил очень мало, да и вообще не хотел рассказывать о тех днях. Однажды проговорился, что почти всех, с кем ехал в эшелоне, там, у Сталинграда, поубивало, покалечило.

Но повезло, отозвали с передовой и отправили, как успевшего до войны окончить 10 классов, в военно-авиационную школу механиков, в Тушино. С ним попал туда и закадычный школьный друг Володя Назаров, сын репрессированного командира Красной армии. Учились, голодали, не могли дождаться отправки в часть: «На фронте отъедимся!»

Еще раз подфартило: «покупателем» оказался старший товарищ по уфимской хоккейной команде «Динамо» («русский» хоккей, который с мячом), он был из взрослой, папа — из детской, потом юношеской. Земляк земляка увидел и забрал с собой. Два года с гаком во время войны и даже потом отец был механиком двигателя его штурмовика Ил-2 в авиационном полку. Имел подготовку и механика-стрелка, но у «летающих танков» появились стрелки-радисты, и мотористов в воздух вообще брать перестали, дорожили спецами. Однако в «активные штыки» их все же отправляли, бывало и такое, когда требовала ситуация.

А после победы старший сержант служил еще пять лет в Группе советских войск в Германии, в городе Гросенхайн.

В сезоны играл в футбольной сборной своей 16-й воздушной армии на первенство Военно-Воздушных сил СССР. Оттуда игроков брали и в клуб ВВС, «команду Васи Сталина». Полузащитник, первый разряд. Кроме фронтовых были и спортивные награды. Помню, иногда, уступая уговорам, играл с нами, пацанами, в футбол, но всегда босиком, потому что удар у него был, что называется, пушечный.

Демобилизовался в 1950-м, вернулся домой, поступил в Уфимский лесной техникум, оту­чился, по распределению был направлен в Иркутскую область, в распоряжение Братского леспромхоза, оттуда — в город Зима. Туда приехал с молодой женой, моей будущей мамой, окончившей пединститут и получившей распределение вместе с мужем.

В Зиме я и родился. «Я с некой станции Зима, где запах пороха и снега и запах кедров и зерна» — это, конечно, написано не мною и не обо мне. Хотя с автором я знаком, даже имел честь дважды брать интервью у Евгения Евтушенко, который земляком меня после небольшого «экзамена» все-таки признал. Мы даже выпили с ним за это.

Родители помнили наши «зиминские года» всю жизнь. Жили в бараке. Отец работал техноруком на лесосплавном участке, ходил в кожаном «реглане» и сапогах, носил сержантскую планшетку. Основной контингент — лагерники и ссыльнопоселенцы. Соседи — буряты и китайцы, латыши, литовцы и эстонцы, «западенцы», калмыки, поляки и немало евреев. А также репрессированные бывшие жители столиц и крупных городов, которым туда запрещено было возвращаться даже после освобождения. Ну и местные, коренные сибиряки, жившие особняком — справно, своим хозяйством.

Мама учительствовала в вечерней школе. Туда он возил ее в «экипаже», запряженном кобылой Альфой, а поздним вечером встречал. Знатоки советовали «товарищу техноруку» носить на всякий случай ножик за голенищем, но папа отнекивался.

Отработали мои родители в Сибири положенные годы и, как ни уговаривали отца, уже успевшего сделать там карьеру небольшого начальника, остаться, вернулись в родной город.

В Уфе папа начинал на фанерном комбинате, потом перешел в нефтеперерабатывающую отрасль, в объединение «Башнефтехимзаводы», где проработал в системе материально-технического снабжения на немаленьких должностях около сорока лет, до самого выхода на пенсию и отъезда в Израиль.

К воинским и спортивным наградам прибавились трудовые. Но щеголять «иконостасом» отец не любил, кажется, всего-то раз сфотографировался с ним, да и то по настоятельному требованию, для стенда со снимками бывших фронтовиков их организации.

Насчет «боевых будней» отшучивался: «Машинам хвосты заносил да гайки крутил». Только где он тогда контузию и красную колодку из-за нее получил? Скорее всего, под бомбежкой или обстрелом побывал. А может, какое-то ЧП на аэродроме случилось, или то, что теперь называют «дружественным огнем». Не помню, чтобы он рассказывал об этом.

Но дорожил отец одной медалью, которую называл «за бе-зе», а я ребенком недоумевал: почему за пирожное из яичного белка и сахара давали награду? Кроме этой, «За боевые заслуги», были у него три-четыре медали «за взятие» и «за освобождение» — в зависимости от того, вражескими были те европейские города или оккупированными. Кстати, и «За взятие Берлина» имелась. Остальные — юбилейные: 30 лет РККА, 25 лет ВЛКСМ и с прочими цифрами и аббревиатурами.

Однажды папа сказал: «Многие настоящие окопники — не то что я — так с одной-двумя медальками и возвращались. Зато «За отвагу». Большинство вообще не успело и их получить. А «полная грудь железа» — это не всегда герой».

А если чем и мог прихвастнуть, так это рыбацким уловом и чем-нибудь из выращенного на садовом участке. Он и правда был удачливым рыбаком — что летом, что зимой. И руки у него были какие-то особенные: что ни посадит все хорошо растет, не болеет, плодоносит. Папа и в Израиле, где они с мамой получили соцжилье на севере, под Цфатом (домик с участком), ухитрился вырастить из почти контрабандно доставленных из России коротких черенков-«карандашей» три березы, несколько вишневых деревьев, кусты смородины и малины. А гранатовые и лимонные деревья у него давали столько плодов, что девать было некуда. Лесотехник как-никак.

На Иордане и на Кинерете находил уловистые места, пока еще водил машину и ездил на рыбалку. И я с ним. Мне любовь к рыбной ловле по наследству досталась.

Интеллигентом отец себя не считал, хотя был неплохо образован и для технаря довольно начитан. Окружение предпочитал либо очень свое, проверенное, давнее, либо, пусть новое, но без этих вот, которые «там» были, с их слов, исключительно крупным начальством, самой избранной публикой и неслыханными богачами. Короче, как в том израильском анекдоте про двух карликовых пинчеров, где один другому говорит: «А в России я был сенбернаром». Над ними папа тоже посмеивался, а про свое «руководящее» прошлое умалчивал.

К еврейству своему относился бережно и с достоинством, но сдержанно, без фанаберии. Очень интересовался еврейской историей, много о ней читал. Но на «своих» не сосредотачивался, считал, что человек важнее «пятой графы». Самым его близким другом — с детства до старости — был татарин дядя Фаит Галеев. Папа неплохо говорил по-татарски, вырос на улице, где хватало и русских, и татар, и евреев.

Хороший рассказчик, остроумный, увлекающий, убедительный. Язык его русский был богат во многих, скажем так, пластах и вариациях. Побывал-то он немало где и много с кем общался, потому багаж усвоенных слов и оборотов, образов и обозначений имел большой. Легко становился душой компании, умел обаять. Мои школьные, студенческие друзья из Башкирии, подруги, сослуживцы и уже здешние знакомцы бывали от него в полном восторге и иначе как «дядей Гришей» не называли. Хотя характера он был твердого, порой нелегкого. И отпор, и укорот мог дать, причем не только словом.

С молодости до преклонных уже лет отец был физически силен. Не курил. Спортсмен! Я до собственных седых волос стеснялся закурить при нем. Пока был здоров, выпить мог изрядно, но реально пьяным я его не видел, он умел «держать удар».

А еще любил париться в бане, и вот тут ни мне, ни кому-то еще соревноваться с ним не было никакого смысла.

Последние его три года были печальными и тяжелыми: инсульт, переставшая подчиняться левая сторона, коляска. Но болел он стойко, можно даже сказать, мудро: не раскисал, не жаловался, не докучал требованиями. В дом престарелых, где он провел остаток дней, мама почти ежедневно приносила ему граммов сто коньяка в маленькой бутылочке. «Мне теперь уже все можно, не волнуйтесь. А это — за ваше здоровье», — говорил он, поднимая колпачок-рюмочку здоровой рукой.

Он прожил 82 с половиной года. Похоронен в Цфате.

Спасибо тебе, мой дорогой, я все больше и больше становлюсь похож на тебя. Нет, не внешне, это твои дочь, ее сын и даже его дочь, правнучка стало быть — те да, копия твоя. А я, мои дети и внуки, мы — нет. Но все равно теперь, к старости своей, я как-то по-особенному стал находить и ощущать наше с тобой сходство и родство. И люди говорят, что так бывает, что так и есть.