Изменившие климат

Василь Миргазиянович Ханнанов (1956 — 2024 гг.) — башкирский и российский живописец, каллиграф. Заслуженный художник России и Республики Башкортостан, народный художник Республики Башкортостан. Это — официальная информация. Но главное то, что прячется за регалиями, то, чего не могут рассказать строчки Википедии: Василь Ханнанов — не только выдающийся художник, но и очень чуткий свидетель и диагност Современности — времени, в котором произошла радикальная смена оптической позиции. Он, возможно, тот самый Наблюдатель, что позволяет нам рассмотреть горизонт, который мы сами узреть не способны и поэтому вынуждены пользоваться «чужими глазами» (взором художника-Наблюдателя).

Глазами Наблюдателя

Василь Миргазиянович жил в то переломное для мировой культуры (и, конечно же, для нашей страны) время, когда изобразительное искусство покидало малоразмерность холста и уходило вовне — в огромный бушующий мир. И потому, чтобы остаться «в рамках» высокого искусства, необходимо было вывести его «из рамок» традиционной картины, освободившись от власти предметной живописи. Именно поэтому так важна в его творчестве роль ассамбляжа, инсталляции, перформативности. Он был невероятным энтузиастом и подвижником — вдохновителем, организатором, руководителем бесчисленного количества художественных проектов (фестивалей, выставок, акций, перформансов). Около четверти века (с 1992 и вплоть до дня своего ухода) руководил творческим объединением «Чингисхан». Фактически он создал и курировал до последних дней своей жизни Музей современного искусства, названный именем своего старшего друга и соратника Наиля Латфуллина.

Сегодня я хочу привести отрывки из моего интервью с Василем Ханнановым, состоявшегося 24 сентября 2023 года, посвященного одному короткому моменту из жизни Василя. Это диалог о том, как после распада идеологии КПСС тот огромный потенциал, которым всегда обладало башкирское изобразительное искусство, вдруг на короткий момент времени стал востребован. И почему в итоге практически ничего не получилось, но жизни тех, кто целиком и полностью отдал себя искусству, сложились наилучшим образом (несмотря на бедность, одиночество, болезни и непонимание) …История башкирского искусства — это во-многом история упущенных, нереализованных возможностей (конечно же — в тех случаях, если это настоящее, подлинное творчество — которое никогда не заискивает перед властью и не заигрывает с толпой). Этот диалог, состоявшийся три года назад, может и должен стать поводом каждому поразмыслить над своим видением жизни, искусства, мира, людей, цвета и света — над тем самым важным, что каждый несет в себе, а при возможности просто обязан передать другим. Я постарался сохранить эмоциональный пафос диалога и нерв живой речи Василя Ханнанова. Он был тогда уже смертельно болен (через полгода он уйдет из жизни), но сохранил свой неукротимый нрав и яростный настрой на постоянный поиск подлинности в искусстве.

Братство молодых

— В начале 90-х годов ты был одним из организаторов группы художников «Сары бия», оставившей важный след в башкирской культуре. О ней до сих пор вспоминают в Москве, Питере, Челябинске люди более старшего поколения. Даже само название — в переводе «Желтая кобылица» — очень яркое, запоминающееся.

Фактически впервые после совдеповских Союзов художников, когда творцу можно было существовать только там (если ты не в Союзе художников — ты нигде, тебя просто нет!), вдруг внезапно появляются независимые группы творцов, которые восстанавливают практику двадцатых годов, даже досоветскую, которая идет с дореволюционных времен. Потом их станет очень много, например, знаменитые «Синие Носы». Но это, фактически, первая группа, к тому же с таким эстетским названием, главное — на татарском языке!

— Такое время было: страна рассыпается, а художникам надо как-то выживать. Еще с конца восьмидесятых сюда начали приезжать гастролеры из-за рубежа, и тогда же стали появляться местные «дилеры» по продажам картин и организации выставок. Кстати, самая первая в России независимая выставка организовалась, кажется, в Ростове-на-Дону в 1986 году, в Питере в это время появились «Митьки». То есть такие группы были, мы в Уфе не первые придумали. (Еще в советское время были группы художников, которые объединялись: была знаменитая площадка в Москве на Малой Грузинской, где проходили авангардные выставки).

Наиль Латфуллин предложил: давайте соберемся, мы же дружим. И мы собрались в коллектив. Выставок очень много было, в Уфе только десяток. Уже когда страна развалилась, эти выставки пошли одна за другой. У художников было повальное желание организовывать группы. Но жизнь их была, к сожалению, кратковременна.

— Почему же группа «Сары бия» так быстро распалась?

— Сначала все было хорошо: провели две выставки в Москве, позже было, наверное, еще выставок пять-шесть в крупных городах, но все они были лишь до середины девяностых. Основной костяк группы «Сары бия» составляли ее глава Николай Пахомов, Наиль Латфуллин, Михаил Назаров, Сергей Лебедев, Дамир Ишемгулов, потом и новые люди подключились, в том числе из Москвы. Взаимоотношения в группе на чем основываются? «Сары бия» создавалась художниками-авангардистами: у каждого из них, конечно, была своя эстетическая тональность, но в целом поддерживалось общее настроение. В группе ты уже не вольный художник: здесь надо каким-то условным рамкам подчиняться. На притирке возникают какие-то взаимные обиды... И после второй выставки Наиль Латфуллин сказал: «Нет, так не пойдет, обстановка в коллективе неправильная. Тогда же Латфуллин покинул группу и организовал в августе 1990 года новую — «Чингисхан», ставшую впоследствии знаменитой. Я сам тоже вошел в ее состав.

— Как была создана группа «Чингисхан»?

— Все было просто. Сидим мы, художники, Наиль (Лутфуллин), Расих (Ахметвалиев) и я, в мастерской за рюмкой чая. Наиль предлагает: «Давайте группу сделаем». Я предложил позвать Рената Харисова. Расих — пригласить Ильдара Бикбулатова. Тут «со своим чаем» приходит Мирас Давлетбаев. Мы ему: «Мирас, давай к нам в группу!»

— Почему так важно было появление групп, объединяющих молодых художников?

— В советский период наше старшее поколение оккупировало правление Союза художников, и эти, так сказать, великие «из могикан» решали все. Молодые художники приносили им на просмотр картины десятками. Старики отбирали у каждого одну маленькую, скромненькую работу. Мы же после такого «отбора» с гордостью показывали своим товарищам картины, которые на выставкоме отвергли в силу тех или иных надуманных причин. А потом, полюбовавшись творчеством друг друга, обязательно «группой», нашим братством шли пить чай к кому-нибудь в мастерскую. На таких посиделках часто возникали споры по поводу письма и его эстетических принципов, иной раз даже до драки доходило. Потом поутру вновь собирались, извинялись друг перед другом, мол, «что я там вчера погорячился». Важно, что мы были тогда гораздо теснее, жили более живой жизнью, чем сейчас.

— Значит, какие-то стихийные контакты возникали в основном между ребятами, чье творчество не поддерживалось властью и не попадало на выставки?

— Художники всегда находятся в поиске. Во всяком случае, у нас в «Чингисхане» каждый имел свое лицо. Может быть, я не очень «разнообразный», но каждые два года «меняю кожу» и переворачиваюсь совершенно, создаю работы чуть ли не в противоположном направлении. Тем не менее, моя эстетическая тональность всегда угадывалась — еще с середины восьмидесятых, когда я начал свои первые эксперименты. Мало того, «чингисхановские» художники относятся к разным стилевым направлениям: нас объединяла не манера письма, а дружба. Уже первая наша выставка во Дворце имени Газа (Санкт-Петербург) показала разнообразие стилей. Из Башкирии было представлено семь художников (по десять работ от каждого). Удивительно, но мы там смотрелись едино! Вероятно, нас сблизила отображенная природа Башкортостана, но главное — нас объединило стремление достичь своей максимально высокой планки, к которой каждый тянулся по-своему. То есть мы не просто дружили и вместе оттачивали свое мастерство, мы еще учились друг у друга. (Выставка группы «Чингисхан» во Дворце имени Газа (1990) стала легендарной. Именно тогда наши художники смогли громко заявить о себе на весь Советский Союз — пожалуй, впервые выдвинув Уфу в качестве места, где присутствует новое — яркое, дерзкое, ни на что не похожее и не имеющее аналогов изобразительное искусство: некий удивительный, уже утвердившийся, целостный взгляд на мир. — Авт.).

— Было ли у тебя тогда осознанное стремление к обновлению письма?

— Да, оно было. Мы все находились в поиске информации о том, что творилось в Европе хотя бы в 1950-е — 1960-е годы, не говоря уже о современности, а ее поступало очень мало. Только в девяностые годы, когда Советский Союз совсем развалился, стали просачиваться нужные нам сведения. И сразу же пошло-поехало.

— Когда, по-твоему, в живопись башкирских мастеров проник дух авангардизма?

— Наверное, в начале 80-х годов. Мы в большинстве своем уже тогда работали «в стол», зная, что наши картины, несовместимые с официозом, никуда не пойдут. Я написал свою первую абстрактную работу в 1981 году, Расих Ахметвалиев написал абстрактную композицию «Этот мир» в 1983-м, Наиль Латфуллин в абстракцию пришел в 1986 году. Первая развернутая выставка прошла в Уфе в 1984-м, а следующая, очень яркая для Башкирии, в 1987-м, она продолжалась целый месяц! Последняя очень знаменательная была, потому что там молодежи впервые позволили делать все так, как они хотят. Тогда в Уфимской художественной галерее выставили 178 художников самых разных направлений! Работами были увешаны все стены — от пола до потолка.

— После выставки 1987 года, наверное, постсоветский авангард заявил о себе, и у власти уже не было возможности ничего запрещать. Это значит, что этот год стал для башкирского изобразительного искусства переломным. А кто-нибудь писал об этой выставке, может быть, есть какие-то брошюры, ее каталог?

— Нет, конечно. Через два-три года те, которые сейчас выставляются, уже не будут писать. И никогда больше кисточку в руки не возьмут. Из 178 участников той выставки по-настоящему занимаются живописью, может быть, лишь одна десятая часть (из тех, кто живы). Ну а тех, кто смог выработать свой стиль, приобрел свое лицо, почерк — человек десять, может быть, наберем.

В национальные игры не играем

— Главная трагедия башкирского искусства в Советском Союзе была в том, что художникам не давали возможности воплотить образ личности. Личности не было — одни персонажи как выразители обобщенных идей и лозунгов, «искусство плаката»! Как вы — чингисхановцы — спаслись от этой фальши? Как смогли сберечь себя для мирового искусства? Вы ведь создали свою настоящую этничность.

— По поводу этничности, по крайней мере, в советском прочтении, нам Наиль (Латфуллин) сказал сразу: «В национальные игры не играть. Это политика, это вообще все не наше. Нужно просто делать свое искусство». В 1970-х после окончания училища я год жил в Бурзянском районе. Мне кажется, я интуитивно перенял там все: башкирский дух, красоту края, местные разговоры, и сам начал говорить по-башкирски... И вот я уже здесь, в Уфе, в одном из подвалов, на улице Ленина. Пришла ко мне девушка с просьбой написать ее портрет. Мне захотелось создать его в чисто башкирском стиле. При этом без экзотики, без костюма.

— И без интерьера, понятно…

— Я помню этот день: завтра мы должны закончить портрет. Я смотрю, а у меня получается, как будто в стиле Наиля Латфуллина, это его сочетание красного с зеленым... Я, конечно, психанул: мы ведь с Наилем всегда были соперниками. В итоге, когда на другой день девушка вновь пришла, я просто взял и переписал ее портрет так, как идет по чутью. Удивительно, но позднее музей Нестерова приобрел именно эту работу. Уже потом это чутье я определил как национальное: здесь будто мое нутро начало прорываться!

— Известно, что на выставкомах в 1970-е — 1980-е отбирались в основном картины просоветские, изображали «декоративных башкир», которые могут только плясать на сцене. При этом настоящей этничности, того самого башкирского духа боялись и не пускали на выставки. А каким образом вы в своих картинах передали то самое подлинное национальное начало?

— О национальном я тогда не особенно задумывался. И потом я всегда находился в поиске. Каких только стилей я не перепробовал! У меня даже от жесткого реализма до какой-то совершенно бесформенной абстракции доходило. Был и сюрреализм и еще кубизм, который я, втихаря от моего педагога, Лябиба Фатыховича Мугтобарова, проходил во время учебы. Он мне за это еще и нагоняй дал (улыбается). Писал в аналитическом кубизме, потом в синтетическом кубизме, позже и в экспрессионизме. И эти мои экспериментальные работы просто разошлись, их давно раскупили.

На молекулярном уровне

— Как ты считаешь — вы создали свою этничность?

— Могу рассказать историю. Уже в конце девяностых годов архитекторы, деятели культуры пригласили меня на совещание. Речь зашла о национальном искусстве. Архитекторы в большинстве своем выступали за создание произведений с национальным колоритом. Я сидел и молчал. Наконец, ко мне обратились: «Василь, ну скажите свое слово». И я ответил, что все, что они тут сказали, — это полная ерунда. Почему? Да потому что большого ума не надо для того, чтобы двух баранов с бабушкиного полотенца перенести на холст. А потом сказать, что это — национальное искусство. Я сказал, что надо создавать архитектурные (и не только) объекты на высоком профессиональном уровне, а вот национальность вам потом припишут. «Поймите — место, где вы выросли и воспитывались, то, что вы впитали с молоком матери, природа сама Башкирия — это ваше настоящее нутро. И когда вы будете творить на общемировом художественном языке, ваше этническое начало на молекулярном уровне выйдет и все равно себя проявит. Через ваши руки оно проявится. Например, Пикассо всю жизнь творил во Франции, а его называют неистовым испанцем.

Послесловие

Василь Ханнанов, Наиль Латфуллин и группа «Чингисхан» стали первыми, кто задумался о том, что такое подлинность, аутентичность живописного высказывания. Им было невероятно трудно действовать в той художественной ситуации, когда все вокруг было наполнено бесконечными «Лениными и Крупскими в Уфе», когда молодым художникам с самой юности внушали, что их задача — отражать действительность (которая была изуродованной, искаженной и абсолютно лживой). В нашем регионе прежде создать радикальный разрыв с этой патологической ситуацией было практически невозможно: до революции у башкир и татар не было предметной живописи в европейском понимании (из-за запрета ислама на изображение живых существ) — существовало только искусство орнамента, геометризма, шамаилей и каллиграфии. И то живописное пространство перспективы, которое открылось после революции 1917 года, сразу же оказалось захваченным большевистской идеологией. Пройти своим путем подлинности — с одной стороны, отказавшись от идолопоклонства перед властью, с другой — никогда не приспосабливая свое творчество к вкусам толпы, эта сверхзадача была выполнена. Феномен Василя Ханнанова, Наиля Латфуллина и группы «Чингисхан» и стал тем выходом, найденным в мучительном пути освобождения от этих двух опасностей, которые во все времена угрожали и всегда будут угрожать серьезному искусству.

Исторический Чингисхан был ужасом для миров: после походов его войск даже климат Земли изменился (погибло такое количество людей, что во многих регионах хозяйственная жизнь еле теплилась). В полном соответствии с именем исторического Чингисхана группа художников-одиночек учинила такой разгром, такой акт деконструкции существовавшей до них национальной живописи, как искусства, воспевающего «декоративных башкир», что она уже никогда не сможет восстановиться в прежнем виде, но будет вынуждена теперь всегда идти только вперед и вперед...

Фото автора.