«Я не зря репетировал жизнь»

Недавно в столице Башкирии завершился II Международный фестиваль современного искусства. Накануне форума один из его организаторов известный композитор Азамат Хасаншин посетовал: «Вот нет у наших творческих и бесконечно талантливых соплеменников настоящей смелости: экспериментировать, быть может, шокировать и, конечно, удивлять — «настоящих буйных мало…» Я вспомнила эти слова буквально несколькими днями позднее, когда ушел из жизни заслуженный деятель искусств РБ Рустэм Галеев.

Любовный напиток для зрителя

Я практически ничего не знала о Рустэме Мидхатовиче, несмотря на то, что старательно посещала все премьеры Баш­оперы, в репертуаре которой его постановки стояли наособицу, притом что театр регулярно балует своих зрителей неординарными премьерными спектаклями.

Впрочем, несмотря на то, что в его творческом багаже уже значились «Салават Юлаев», «Севильский цирюльник», «Пиковая дама», «Любовный напиток», мюзикл «Биндюжник и король», попурри-ревю «Секрет любимых оперетт», отличающиеся, безусловно, своеобразным «галеевским почерком», по-настоящему он удивил меня совсем недавно. Года два тому назад отмечал юбилей замечательный солист Башоперы Раиль Кучуков. Изучая сценическую подноготную народного артиста РБ, я с удивлением узнала, что в богатом репертуаре певца есть уникальная опера «Телефон» Менотти для двух исполнителей. Когда и как наш театр пошел на этот смелый эксперимент?

— Мы тогда объединили два спектакля — «Скрипка Ротшильда» Флейшмана и «Телефон». Шли они во Дворце имени Орджоникидзе (в оперном театре в это время проводился ремонт — авт.). Да, это был эксперимент, но он замечательно был воспринят публикой, — рассказал Кучуков.

Догадайтесь, кто решился проверить, как воспримут уфимские зрители, воспитанные на проверенной временем классике, одноактные оперы, на постановку которых не очень-то охотно шли такие зубры, как Большой театр, например. «Телефон» «прозвенел» в Казани в 1978 году и затих аж до нынешнего марта, когда Большой все же решился проверить, чем там восторгается западноевропейская публика уже более 70 лет. А в далекой от столиц Уфе меж тем мало кому известный тогда выпускник ГИТИСа Рустэм Галеев еще в 1988 году представил свои дипломные (!) работы.

Впрочем, и классика, к которой прикасалась вдохновленная душа маэстро, обретала особое звучание. Это сейчас со словечком «интерактив» примирились зрители почтенного возраста и радостно взяли его на вооружение журналисты. А как иначе можно было охарактеризовать постановку Галеевым оперы почтенного Доницетти «Любовный напиток»? Оперы комической, но смешить-то зрителя можно по-разному, эта аксиома давно затерта до дыр.

Герои галеевского спектакля, поставленного в 2009 году в уюте Малого зала, не чинясь и не заморачиваясь временными рамками (без малого 200 лет прошло с премьеры), спускались со сцены в зрительный зал, а под занавес и вовсе делились с публикой пресловутым любовным напитком. Правда, хватало только первому ряду.

«Сложность в том, что юмор быстро меняется: сегодня нам смешно совсем не то, что было смешно вчера, — делился Рустэм Галеев своими задумками накануне премьеры. — Это совершенно другой юмор. Чтобы заставить современного человека смеяться над простыми вещами, которые заложены в фабуле, надо говорить с ним на современном сценическом языке. А самое главное, добиться на сцене и в зале атмосферы легкости. Чтобы зрители не чувствовали, что актеры выполняют тяжкую работу, не видели вокальных, сценических сложностей, а их много. Чтобы сами актеры получали удовольствие от процесса. И если это происходит, то оно переходит и зрителю».

Служили два товарища… одной музе

Но, пожалуй, все же особняком стоит его работа с замечательным композитором Салаватом Низаметдиновым. Это оперы «В ночь лунного затмения» по трагедии Мустая Карима, «Мементо», «Наки», оперный фристайл «Как я люблю тебя!?.», рок-мюзикл «Половинки»… Их человеческая дружба и творческий союз — из разряда тех, что совершаются на небесах. Два этих человека, запросто общавшиеся с вечностью, просто не могли пройти мимо друг друга.

Как исчезну, не надо тризн,
Бесконечность прими на веру.
Ты придешь ко мне на премьеру? Я

не зря репетировал жизнь?..

Рустэм Галеев — Салавату Низаметдинову.

Зачем человеку бессмертие?

Последней театральной работой Рустэма Галеева стала постановка одноактных опер «Моцарт и Сальери» и «Пир во время чумы». Он вновь вернулся в столь любезный его сердцу Малый зал, словно потолковав с Римским-Корсаковым, который писал, что хотел бы уберечь свое детище от больших залов, а в одном из писем прямо сожалел, что вообще когда-то оркестровал оперу, обрекая ее на постановки в полноценных оперных театрах, в то время как место ей в небольших залах и в сопровождении фортепиано. Традиционный оперный театр поступал просто: «Моцарта и Сальери» давали в один вечер еще с каким-нибудь произведением. В нашем случае этим произведением стал «Пир во время чумы», за что отдельное спасибо Галееву: опера Цезаря Кюи практически забыта. По словам режиссера, «Пир во время чумы» сейчас нигде не исполняется. К 200-летию Пушкина она была поставлена в Пермском театре, но с тех пор не идет ни на одной сцене.

Галеев поместил действие «Пира во время чумы» в канву оперы «Моцарт и Сальери», учитывая общую тему обоих произведений, а это ни много ни мало нравственный выбор человека перед лицом смерти. Либретто хотя это определение не совсем подходит к гениальному тексту Пушкина, не насыщено событиями, но переполнено психологическими тонкостями, богатством эмоций, мельчайших их оттенков, с каждой нотой, словно со вздохом, проникающих в душу зрителя. И это как раз предполагает камерную, интимную атмосферу малого зала: актеры практически выходят на зрителя, задавая ему гнетущие душу вопросы.

Насколько уместно было в качестве прелюдии к смертельному для Моцарта обеду ставить в середину действа «Пир» — вопрос вкуса, конечно. Но у Галеева ход вполне оправдан: сама Смерть заполняла сцену между душевными метаниями Сальери, переходящими от восхищения гением Моцарта в негодование по поводу того, что «священный дар… озаряет голову безумца», и в осознание своей цели — остановить его.

— Наш спектакль о выборе, но ответов здесь нет, ответы вне компетенции искусства. Для нас главное — дать повод задуматься, — считал он. — Я пытаюсь связать два оперных произведения, которые предлагают два жизненных исхода: либо человек, забывая обо всем, пытается урвать последние минуты счастья, либо уходит так, как покидает нас Моцарт — образно говоря, пишет бессмертный «Реквием» и остается в веках.

А в последнем интервью, данном перед премьерой, словно прислушиваясь к себе и вечности, словно отвечая на вопросы, давно занозой сидевшие в сердце, словно предчувствуя что-то и разговаривая с самим собой, сказал: «Возможно ли физическое бессмертие, и вообще, нужно ли оно? Человек должен оставаться человеком, потому что где-то в подкорке осознает, что жизнь дана ему как подарок, и она конечна. Если нет предела — нет критериев, по которым следует жить. Да и праздник не праздник, если он каждый день. Но бессмертие существует — это память. В ней остаются жить близкие и великие люди».

…И надо всем, что было и будет, наполняя зрительный зал божественными звуками, в финале постановки плыла бессмертная Lacrimosa («текущие слезы») моцартовского «Реквиема», обещая прощение сомневающимся, успокаивая отчаявшихся, даря надежду на покой всем уставшим и потерявшим себя.

…Он ушел из этого мира, растворившись в высоком небе самого начала лета. Так много успев, так мало прожив...