Ох, уже этот многоУгольников

Когда-то газеты писали, что с приходом Игоря Угольникова на телевидение и появлением его программы «Оба-на» наступил конец советского классического телевидения. В Останкино существует стена славы, на которой передаче уделено особое место. В Уфе артист, приехавший на презентацию своего фильма «Батальон» в рамках кинофестиваля «Серебряный Акбузат», не в первый раз. Правда, уже в качестве продюсера, а не героя антрепризы. Угольников побывал на встрече со студентами Академии искусств, не жалел времени на общение со зрителями и прессой. Правда, весьма энергичной тележурналистке наотрез отказался отвечать на вопросы о личной жизни. Что говорит только в его пользу: желтая пресса нервно курит в сторонке — Игорь Угольников, похоже, ни разу не засветился в скандальной хронике.

Кто пойдёт до конца

— Вы учились в ГИТИСе у великого Петра Фоменко. Как вообще пришли в профессию?

— Сколько себя помню, всегда любил всех смешить и что-либо изображать. В нежном возрасте мне подарили пластмассовый руль, я становился таксистом, «подъезжал» к бабушке и гостеприимно говорил: «Садитесь, пожалуйста, — три рубля».

Окончив ГИТИС, ушел в театр и собирался в нем остаться. Но оказалось, что мне много что было интересно помимо театра — так в моей жизни появилось телевидение. Поэтому теперь меня представляют так: «Актер, режиссер, продюсер, сценарист, телеведущий, шоумен, чиновник». То есть человек без определенных занятий. В каждой из этих профессий я могу существовать абсолютно самодостаточно. Но не получается — все время хочется чего-то еще.

Обожаю свой любимый театр сатиры, тем не менее не позволяя себе роскоши играть репетуарные спектакли.

— Неожиданным было узнать, что вы, человек, чье имя ассоциируется с юмористическими программами, вдруг взялись за экранизацию такой серьезной книги, как «Брестская крепость» Сергея Смирнова.

— Она унесла немало продюсерских средств и, конечно, нашего труда. Но, к счастью, этот труд оказался востребованным, потому что мы, как мне кажется, вернули нашему зрителю отечественное кино, которое в последнее время не было востребовано. Быть может, потому, что у нас нет развитой киноиндустрии, потому что некоторые мои коллеги своими работами подорвали доверие к своему кинематографу, а экран заполонили американские фильмы.

Что касается «Брестской крепости», храню до сих пор любопытный документ, письмо президенту страны: «Как это вы доверили снимать фильм на такую великую тему этому телевизионному клоуну?».

Я этой идеей заболел давно, когда прочитал книгу Смирнова. Меня потрясла основная ее мысль: о необходимости выбора. Кажется, ты никому не нужен, фронт уже далеко, рядом погибают твои товарищи, в подвале умирают женщины и дети, нет воды и патронов. Сопротивляться бессмысленно. Кто-то сдается в плен — кстати, мне и это ставили в упрек: красноармейцы в плен не сдаются. Хотя исторически так и было: половина гарнизона сдалась. А кто-то решает идти до конца. Один. И тем самым приближает 9 мая 45-го года. Оказывается, поступок каждого из нас поворачивает ход истории — страны и всего мира. «Брестская крепость» — о принятии решения.

Снята она максимально достоверно. Первый раз мы показали фильм 22 июня ночью. Поставили огромный экран возле Тереспольских ворот. Туда пришли ветераны, дети, полторы тысячи людей. Мы начали картину в 1.40, чтобы закончить ее ровно в 4 утра. У каждого зрителя была воинская фляжка, и после фильма мы черпали воду из реки Мухавец и выливали ее в каску солдата у монумента «Жажда». Этот ритуал сохранился до сих пор. Мне было приятно услышать, что после нашей картины количество посетителей мемориала увеличилось.

Снег в октябре

— И вот теперь «Батальон»...

— Вторая мировая война — это незаконченная Первая. О ней забыли. Намеренно. Мы нашли потрясающую историю женского батальона смерти. Посылать женщин на фронт, чтобы поднимать дух не желающих воевать солдат — идея, конечно, спорная. Снимать про Великую Отечественную войну все же легче: память о ней живет в нас на генетическом уровне. Здесь проблем было выше головы: сценарная — это раз. Вопрос опять же достоверности — это два. А еще — девочки-то у нас все должны были быть наголо обритыми. Но отказалась от роли только одна. Остальные со слезами героически пошли на все. У меня дрожало сердце.

Триста девочек превратились в настоящий батальон. А Мария Кожевникова, сыгравшая одну из главных ролей, умудрилась за время съемок родить двух сыновей. Вообще, подбор актрис был очень сложным, опять-таки из-за желания снять все достоверно. Вроде есть хорошая актриса и побриться наголо готова, но — нет. Очень уж современно выглядит. «Лица» приходилось искать.

Процесс съемок был достаточно опасный: бегали мои девочки в дыму, по грязи с настоящими штыками. Попытка обмануть зрителя пластиком провалилась: пластиковые штыки трясутся, и видно, что они ненастоящие. Мне оставалось только молиться, чтобы никто ничего не повредил.

— Говорили, что на съемках просто чудеса происходили...

— Признаюсь, было такое. Готовясь к съемкам «Крепости», мы попросили благословения у нашего духовника, отца Илии. Он рассказал нам, что у него двоюродный брат погиб под Брестом, и благословил нас. В самые ответственные моменты я будто чувствовал, что нас что-то подталкивает в правильном направлении. Для начала и конца фильма нам нужно было снять развалины крепости, покрытые снегом. В октябре в Бресте снега просто не бывает. Мы позвали художников, компьютерщиков, чтобы снег нарисовать. Утром я проснулся, вышел в коридор, а там два моих каскадера плачут, пьяные. Я аж расстроился: за все время имели только одну сломанную ногу, а в последний день — вот, пожалуйста. Они мне: «Ты в окно посмотри». А там 15 сантиметров снега выпало ночью. В два часа дня он растаял, и потом его не было месяц. Это такой подарок, когда делаешь правильное дело.

— В вашей жизни немалое место занимает телевидение.

— Когда-то мы с Владом Листьевым собирались создать канал наподобие Общественного российского телевидения. Но Влада убили, а я ушел, уже не собираясь возвращаться. Эти два выстрела были выстрелами и в меня. За две недели до этого я, зная его работу, спросил: «Ты не боишься?». А он ответил: «Угол, мы с тобой любимцы нации. Кто нас тронет?». Тогда умер клоун Игорь Угольников. Вторая моя жизнь закончилась перед съемками «Брестской крепости». Может быть, будет четвертая.

Я вернулся, чтобы работать на канале ТРО — это российско-белорусский канал. Все, что мы задумывали с Владом, теперь вкладываем в ТРО. На нем создан цикл документальных фильмов об исторических реалиях, например, о террористической сербской организации «Черная рука», которая эту «руку» приложила к событиям обеих мировых войн. Еще мы придумали альманах, в котором каждую новеллу снимают кинематографисты стран — участниц Первой мировой. Затевали мы это дело, когда еще не было никаких санкций. Но случилось то, что случилось, и альманах пришлось подсократить. Кстати, мы планируем, что премьера альманаха «WW ONE» пройдет в Уфе. Я привезу режиссеров, участвовавших в его создании, и будет это, скорее всего, в феврале. Отношение к Первой мировой войне разное, и новеллы получились разные. У французов, например, есть памятник таксистам, которые возили солдат на фронт, а они в результате сняли мультфильм.

Рычать я так и не научился

— Что вдохновляет вас на создание таких сложных, эмоциональных, трудных во всех отношениях лент?

— Жажда жить, творить, желание оставить что-нибудь после себя, желание ежедневно преодолевать какие-то трудности и все равно добиваться своей цели, жажда познания. Любовь. И желание делать то, чего от тебя не ждут.

— Вы — участник фестиваля этнического кино «Серебряный Акбузат». Вас привлекает тема этники в кино?

— По большому счету мне все равно, какой фестиваль: этнический, детский, исторического кино. Мне важно, чтобы на нем были представлены достойные фильмы, работы, которые так или иначе поразят меня.

— Чего вы никогда не по-зволите себе в работе?

— Издеваться над человеческой слабостью. Когда мы делали юмористические передачи, я вывешивал на площадке такой «свод правил»: нельзя смеяться над человеческим горем, болезнью, верой, даже касаться этих тем. Себе я не позволю унывать, впадать в депрессию.

— Говорят, первая роль определяет в чем-то судьбу актера. А это ведь вы, помнится, декламировали в «Джентльменах удачи» бессмертные строки: «Я злой и страшный серый волк, я в поросятах знаю толк!».

— Я совершенно не злой и совершенно не страшный. Рычать я так и не научился. Но половину своей жизни считал себя комическим артистом. Хотя мой учитель Петр Фоменко говорил: «Это ты и так умеешь. Надо стремиться к чему-то другому». Мне нравилось веселить людей. Я входил в любое помещение, и мне было важно нравиться сразу всем и чтобы все смотрели только на меня. Все изменилось. Я вхожу в помещение и тихонько стою в углу, чтобы меня не было видно, а сам наблюдаю за людьми, подмечаю за ними то, что они сами за собой не замечают: это значительно интереснее.

— Есть ли у вас какое-нибудь увлечение, оставшееся нереализованным? Например, рисование картин?

— А именно оно и есть. Я пытался заниматься художественной графикой, карандашом, тушью, подражал Обри Бердслею. Это были режиссерские зарисовки. Но заниматься этим бросил. Из-за слов Станислава Говорухина, который всю жизнь писал потрясающие картины — ярко, сочно, очень профессионально, хотя он самоучка. Он сказал: «Я прекратил писать картины — почувствовал, что у меня нет школы». У меня те же ощущения. Я, вообще-то, бросил даже танцевать и петь, хотя там у меня школа есть. Лучше я буду кино делать.