Хулиган из преисподней

В помощники взял соседа Василия. Начали с того, что занесли в избу обитый черным сатином гроб и поставили на две табуретки. Зеркало в простенке закрыли платком, перед иконой зажгли свечку, остановили часы-ходики, и дома стало тихо, как в склепе. А за окном светит солнышко, птички поют, в такой день даже понарошку умирать не хочется.

«О-хо-хо-х», — печально вздыхает старик и долго крестится. После этого выбритый и пахнущий одеколоном дед Матвей садится в гроб. Немного освоившись, ложится на спину и складывает руки на груди. C благоговейным страхом смотрит Василий на бледное лицо (пудру не экономили), впалые щеки (зубные протезы вынули), и кажется ему, что старик и в самом деле умер. Василий выпивает вторую рюмку водки, закусывает огурцом. Затем садится у ног покойника и делает вид, что хоронит родного человека.

На следствии фотограф покажет: «Я как зашел, сразу почувствовал неладное. Ни тебе шушукающей стайки старух, ни бестолково снующих туда-сюда родственников». Но это было потом, а пока фотограф церемонно, как это принято на похоронах, пожимает руку Василию, со скорбящим и кротким видом устанавливает аппарат на трехногий штатив и делает пару кадров. Хорошо хоть, не надо говорить: «Внимание, снимаю» или дурацкое: «Сейчас вылетит птичка». Щелк, щелк, и дед Матвей в мгновение ока был приобщен к потустороннему миру всего-навсего за двадцать пять рублей. Двадцать пять рублей — деньги в деревне немалые. Василий кашляет в кулак и косится в сторону гроба, не зная, что ответить.

Будто тень от облачка пробегает по торжественно-серьезному лицу покойного. На следствии дед покажет: «Это фотографу — «всего-то четвертак», а ему на эти деньги целый месяц жить. Приличные люди так себя не ведут. У людей горе, а он, жмот бессовестный, свой карман набивает». Злится дед и думает: «Стоит мне чихнуть, пальцем шевельнуть, не то что деньги, имя свое забудешь, а то хватит удар, и дух вон». Это в гробу дед Матвей был смирный, как ангел, а так по жизни он человек озорной, любит шутки шутить. Лежит старик в гробу, и начинает его от собственных фантазий разбирать смех, будто черти за пятки щекочут.

Фотограф слышит за спиной шорох, скрип и медленно-медленно, будто ему к затылку приставили пистолет, оборачивается.

Спаси и помилуй!!!

Покойник, который только что лежал в гробу, теперь сидит!

Сказать, что это страшно, — значит, ничего не сказать. На очной ставке фотограф с дрожью в голосе расскажет: «У меня волосы на голове зашевелились, спина одеревенела, ни вздохнуть, ни выдохнуть не могу. Ей-богу, как в кино, как его… «Вий». Сейчас, думаю, гроб сорвется и начнет летать по дому. Схватил я тогда, как главный герой фильма, сапог, ну да что под рукой было — фотоаппарат со штативом и запустил в нечистую силу, то есть в ожившего покойника».

Свидетель Василий косвенно подтвердил показания обвиняемого. «Дед, понимаешь, сидит в гробу и, едва дыша, разводит руками: «Мол, извини старого дурака, сейчас все объясню».

Как не понять этого? А этот, глупая его башка, вдруг кидает в покойника, то есть в живого деда, свой аппарат на ножках. И бах… старику прямо в лоб».

Уголовное дело, больше похожее на комедию или анекдот, мало веселит капитана милиции Раиса Кашапова. Каждая из сторон отрицает свою вину.

— Какой я хулиган?! — кричит дед Матвей и мотает перебинтованной головой. — Общественный порядок не нарушал. Я у себя дома, что хочу, то и делаю. Нет такого закона — в человека тяжелый предмет кидать.

— А есть закон объявлять себя покойником и в гроб живым ложиться? Самозванец! Покойник должен лежать в гробу неподвижно, а если он встает из гроба, то он уже не покойник, а хулиган! — доказывает свое фотограф и требует деньги на починку фотоаппарата.

Дед Матвей и фотограф глядят друг на друга и тяжело дышат. Минута проходит в молчании.

Капитан милиции начинает уставать и злиться. Послушать со стороны: не расследование, а какая-то трагикомедия.

— Дело запутанное, будем действовать по всем правилам юриспруденции, — строго говорит следователь и звенящим голосом добавляет: — Необходим следственный эксперимент!

Слова «следственный эксперимент» действуют как холодный душ.

Фотограф вскакивает со стула и начинает махать руками: «Вспоминать страшно. У меня духа не хватит. Увольте!».

Дед Матвей, наделенный мужеством, присущим самому дьяволу, от предложения еще раз выступить в роли покойника не отказывается, только глубоко вздыхает и трясет бородой. Но, видя насмерть перепуганного фотографа, сдается:

— А ну его к черту, ваш э-э-эксперимент!

Чудная перемена. Все сходятся в одном — дело и яйца выеденного не стоит. Скрипит перо, стороны быстро подписывают нужные бумаги и торопятся распрощаться. Фотограф спешит на городской автобус, дед Матвей прячет очки с резинкой вместо дужек во внутренний карман и тоже торопится распрощаться: от райцентра Караидель до Магинска двенадцать километров.

«Уголовное дело за примирением сторон прекращено», — старательно отстучал заключение на старенькой пишущей машинке следователь Кашапов. Окончательный финал в этой истории был дописан чуть позже: через два месяца дед Матвей умер.