Все новости
«Ветеран»
20 Марта 2020, 09:50

Забвение — путь к повторению

Что представляем мы, когда произносим слово «фронт»? Грохот орудий, раненых и убитых, очереди пулеметов? Слово «фронт» связано с боевыми действиями. Но во время Второй мировой войны был еще один фронт, не менее важный. Это тыл. И дети, которые вели войну наряду со взрослыми. Дети войны… Мои родители, Алексей Иванович и Лидия Семеновна Пигаловы, вели свои бои — на заводе и в колхозе.

Город Златоуст, в котором родился отец, поставлял тонны высококачественной стали для обороны страны. Танки и пушки, детали для самолетов. Каждый год взрослых мужчин мобилизовывали на фронт. И, конечно, людей на производстве не хватало. Но кому-то нужно было работать. Пришла очередь детей. Папе исполнилось четырнадцать лет, когда в шестой класс школы № 25 вошел участковый милиционер. Окинул взглядом учеников и выбрал трех самых рослых мальчиков:
— Идемте! Будете работать на оружейном заводе!
— Ребятам учиться нужно! Это самые способные ученики! — заплакала учительница.
Моего папу, тоненького мальчика, отличника, талантливого, поющего, как соловей, забрали из-за школьной парты на завод. Он был принят на должность токаря, носил тяжелые детали (боеголовки минометов «катюша»), которые были просто неподъемными для подростка, и порой плакал, пряча слезы. Дети до 16 лет работали без выходных по 8 часов, взрослые — по 10 — 12. После смены часто на подводе увозили трупы рабочих, умерших на рабочем месте. Все это видели дети, но оставались у станка. Такое время…
В Вологде есть памятник детям войны, где изображен мальчик, стоящий на ящике возле станка. Его поддерживает женщина, видимо, мать. Поддерживать же папу было некому, его мама, моя бабушка, выживала как могла с тремя детьми.
Как работников завода стратегического назначения их кормили обедами в столовой, достаточно сытными. Но этого все равно не хватало людям, работающим на пределе своих возможностей. «Шлифовщики» — новое значение этого слова я узнала от папы. Так называли людей, которые вылизывали тарелки в столовой после других. В городе тоже был голод. На улицах — толпы эвакуированных. Изможденные дистрофики промышляли чем могли. Бывало, выхватывали кусок хлеба у слабого, даже ребенка. Папа рассказывал: схватит кусок, ест, его бьют, а он скорее дожевывает.
Многие рабочие за неимением обуви привязывали к ногам автомобильные шины, а папе, как исполнительному и дисциплинированному, выдали брезентовые полукеды на деревянной подошве.
У него был чудесный голос. Ожидая трамвая на остановках или стоя в очереди за хлебом, маленький заводчанин всегда напевал. Однажды его услышали солдаты, ожидавшие отправку на фронт, забрали с собой на вокзал. Бабушка бросилась его искать, кто-то подсказал, куда ушел мальчик. Поймала уже в отходящем вагоне. Как ни просили бойцы оставить певца у себя, обещали охранять его как сына полка, бабушка не отпустила младшего на фронт.
Но не только в городах трудно приходилось детям. Мама выросла в деревне Кузнецовка Иглинского района. В сорок первом году ей исполнилось десять лет.
Когда отец мамы уходил на фронт, он посадил во дворе три молодые березки: «Вот, Дуня (так звали бабушку), не вернусь, будет тебе память». Не вернулся. Три березки — это все, что осталось детям. У бабушки было слабое сердце. Мама вспоминала, что бабушка теряла сознание, и дети стояли возле нее и плакали, теребили за руки, мал мала меньше. У мамы было три брата и три сестры.
Всю взрослую работу выполняли дети. Сажали картошку, окучивали. Однажды маме пришлось сжать серпом шесть соток пшеницы и еще увязать ее в снопы и уложить пирамидой (называлась такая пирамида «бабкой»). После этого мама месяц с трудом вставала на ноги, было больно.
Во время войны, появился продовольственный налог — обязательные поставки продукции колхозов государству. От каждого двора, где была корова, — 500 литров молока в год, сотня яиц. Денег в колхозе для оплаты труда не было — страна голодала.
Но кроме голода и тяжелого труда были и другие напасти. Деревню окружили волки. Их развелось очень много, и ослабевшие люди ничего не могли сделать с ними. «Волки были крупные, как телята», — вспоминает мама. Могли выскочить и днем, подкараулить по дороге в соседнее село, куда мама носила продукты продналога. Целых десять километров надо было пройти по лесу. Старались ходить по двое, но это не спасало от нежелательных встреч. Серые «пеньки» вдоль дороги вдруг в одночасье превращались в голодных животных. И она без памяти бежала домой, от страха не чуя ног. Волки приходили и ночью, нападали на овец. Залезали и в колхозную конюшню, где был только один сторож, эвакуированный из Минска пожилой инвалид, единственный мужчина в деревне.
Было и другое. Бабушка вместе с детьми собирала траву и сдавала ее в аптеку. Платили за нее отрезами из марли. Марлю красили луковой шелухой и, сложив в несколько слоев, шили юбочки. Для девочек, не избалованных вещами, это было, конечно, радостью.
К концу войны из двух деревень вернулся только один солдат без руки. В каждом дворе остались вдовы и сироты.
С нежностью и благодарностью я слушаю рассказы своих родителей, которые, уверена, передам и своим детям.
Сейчас, глядя на благополучие детей, на их беззаботные игры, на светлые школы и детсады, кажется, что нет повода вспоминать страшное, лишенное детства прошлое наших дедов и прадедов, бабушек и прабабушек. Но это не так.
Потому что забвение — это прямая дорога к повторению этого ужаса.
До сих пор на улице Победы в Уфе живут скромные труженики тыла, ветераны труда Алексей Иванович и Лидия Семеновна Пигаловы. Вырастили детей, дождались внуков, сыграли «железную» свадьбу (65 лет вместе). Но нет-нет да и вспомнят прошлое и вздохнут:
— Жаль, не получили образование. Помешала война.
Читайте нас в