Я выжил. Я вернулся

Директора и основателя Сибайского педагогического училища Бадрея Мужавировича Мамбеткулова я вспоминаю в год 80-летия Победы не случайно.

Ему довелось стать участником двух войн — Советско-финляндской и Великой Отечественной, он был командиром 2-го эскадрона 275-го кавалерийского полка 112-й Башкирской кавалерийской дивизии.

А наше знакомство началось в далеком 1964 году, когда я поступил в Сибайское педучилище. Бадрей Мужавирович и после, на протяжении многих лет, поддерживал меня советами в моей педагогической деятельности.

А в 1981 году он передал мне свои записи, связанные с годами военного лихолетья. Прочитав пожелтевшие листки, отпечатанные на машинке, я еще раз убедился, каким стойким и мужественным воином он был.

Моего учителя не стало в 1999 году... Я благодарен судьбе, что был близко знаком с этим замечательным человеком, учился в учебном заведении, которым он руководил, и тридцать пять лет жизни провел в тесном общении с талантливым педагогом.

Сегодня я хочу познакомить читателей с его воспоминаниями о войне и привожу часть записей Бадрея Мужавировича.

«С 1934 по 1935 год я служил в кавалерийской части, где и окончил полковую школу в звании старшего сержанта. В 1939 — 1940 годах находился на финском фронте. Службу нес в конной артиллерии, командовал взводом разведчиков в звании младшего лейтенанта.

В начале августа 1941 года был мобилизован и отправлен на фронт для борьбы с фашистскими захватчиками. Когда началось формирование Башкирской кавалерийской дивизии, меня отозвали в Уфу. В ночь на 29 ноября я уже был на месте. В течение двадцати двух дней участвовал в работе комиссии по формированию дивизии.

После стал командиром полковой батареи 1-го (позже 275-го) полка. Так как дивизия испытывала острую нужду в командирах-кавалеристах, меня перевели командиром второго эскадрона этого же полка.

Боевое крещение наша дивизия получила в июле 1942 года на речке Олым, где шли ожесточенные бои с врагом. Мой эскадрон держал оборону на правом фланге полка. Противник сразу же начал атаковать наши позиции. Мои однополчане стойко оборонялись.

Через несколько дней противник форсировал реку с целью захвата штаба полка. Создалась критичес­кая ситуация. Командир полка Кусимов отдал приказ моему эскадрону переправиться на противоположный берег и атаковать фашистов с фланга. С политруком Сумагатом Ахметовым (он был родом из деревни Чукадыбашево Туймазинского района, позже геройски погиб в ходе Сталинградской битвы) мы подняли эскадрон и до рассвета переправились через водную преграду недалеко от села Серекино.

Верхом на коне я первым оказался на вражеском берегу и сразу же попал под сильный обстрел. Конь встал на дыбы, и я упал на землю. Обернувшись, увидел бойцов, переправлявшихся вслед за мной. Ими командовали политрук Ахметов и командир полка Кусимов. В такой опасный момент командир стоял на коне на берегу. Он был без головного убора, с автоматом, перекинутым через плечо. Рядом находился Фитрат Абдуллин из поселка Тубинск Баймакского района. Он тоже был на коне.

Кусимов прокричал мне: «Почему ты идешь на противника верхом? Не чапаевские же ныне времена!» Я крикнул в ответ: «Вы тоже не Чапаев! Езжайте в укрытие, мы сами справимся с заданием!» Командир полка улыбнулся, и они по лощине поскакали назад. По всей видимости, он хотел проверить ход переправы через реку, поэтому и оказался рядом с нашим эскадроном.

Когда все бойцы переправились через водный рубеж, мы обошли небольшой населенный пункт и проникли в тыл передового эшелона врага. По обе стороны берега раскинулись посевы ржи. Они были высокими и служили хорошим прикрытием для бойцов.

Надо было срочно оценить обстановку. Я взял бинокль и увидел большую группу солдат противника, переправившихся через реку и двигавшихся в направлении нашего полка. Надо было незамедлительно нанести удар им в тыл.

Эскадрон занял боевую позицию на поле среди ржи. Выбрав удобную для нападения возвышенность, наши бойцы открыли огонь по гитлеровцам из стрелкового оружия и двух пулеметов. Немцы, разобравшись, откуда стреляют, развернулись и бросились в реку, чтобы выбраться на нашу сторону. Бойцы эскадрона перенесли огонь на переправляющихся фрицев. Сотни вражеских солдат нашли вечный покой на дне небольшой реки Олым.

Добив врага, мы в спешном порядке покинули поле боя и двинулись дальше по тылам противника. Прошли небольшое расстояние и в лощине, ведущей к реке, обнаружили колонну гитлеровцев. Догадались, что они были направлены в качестве подкрепления к разбитым нами немцам.

Я приказал бойцам лечь вдоль гребня лощины, затаиться и ждать сигнала открыть огонь. Гитлеровцы шли, не подозревая ни о чем: солдаты были спокойны, а идущие впереди офицеры весело шутили и улыбались друг другу.

Как только вражеская колонна поравнялась с нашей позицией, бойцы открыли огонь и начали забрасывать гитлеровцев гранатами. Фашисты, не ожидавшие нападения, запаниковали и не сумели организовать сопротивление. Небольшая группа побежала назад, а другие рванули в сторону реки. Мало кому из них удалось выжить после этого боя.

Мы без промедления покинули место боя, чтобы с тыла атаковать основные силы врага. Через полчаса началось настоящее сражение: оно шло с утра до позднего вечера. На этот раз фашистов не удалось застать врасплох, им наверняка уже стало известно, что в тылу у них действует группа наших войск. Они упорно сопротивлялись, но все же с большими потерями были вынуждены отступить.

Задание было выполнено. Наши потери оказались небольшими. Но раненых было много. Всем им оказали первую помощь. Сам я тоже получил ранение в этом бою: осколок по касательной задел голову. Хотя на несколько минут я потерял сознание, рана оказалась неопасной. После оказанной первой помощи продолжил командовать своим подразделением.

Получив приказ форсировать реку и вернуться на прежние позиции, мы забрали тела погибших, уложили на плащ-палатки раненых и подошли к переправе. Переправившись под минометным огнем через реку, заняли прежние позиции, когда уже стало темно.

На следующий день меня отправили в санчасть, а оттуда — на вокзал. Там всех раненых погрузили в товарные вагоны и отправили по тыловым госпиталям. Я оказался в Тамбове. После выздоровления мне дали восьмимесячный отпуск, от которого я отказался. Написал заявление начальнику лечебного учреждения и военкому с просьбой отправить на фронт. Они удовлетворили мою просьбу и направили в запасной полк. Однако я не захотел ехать туда и самовольно отправился в свою дивизию.

Настоящую закалку наш полк прошел на Сталинградском фронте. Боевые действия развернулись в направлении хутора Блиновского. Наш 275-й полк был головным отрядом, а мой эскадрон двигался во главе полка. Враг имел в хуторе хорошо укрепленный опорный пункт. При подходе к нему полк попал под интенсивный обстрел. Наше подразделение рассредоточилось, и завязался ночной бой. Стало известно, что передовой отряд, 4-й эскадрон, по какой-то причине не смог прорваться вперед.

Командир полка вызвал меня и дал боевое задание: «Своим эскадроном пробивайтесь вперед и удерживайте занятые позиции до подхода основных сил!» С ходу приступив к выполнению задания, мы, сто двадцать человек, всю ночь с боями двигались в направлении хутора Блиновского и ушли на два-три километра вперед от основных сил. Противник держал глубоко эшелонированную оборону. Заметив нас, гитлеровцы открыли прицельный огонь. Мы залегли и оказались в ловушке: не было возможности двигаться ни вперед, ни назад.

Однако мы понимали, что выполнить приказ — наш долг. Я приказал бойцам плотно прижаться к земле и ползти под обстрелом в направлении окопов и траншей врага. Ночь стала нашим союзником. Когда мы оказались на расстоянии броска гранат от линии обороны немцев, я скомандовал: «В атаку!» Бойцы с криком «Ура-а-а!» бросились на вражеские окопы, забрасывая их гранатами и стреляя на ходу. Бой в окопах был жестоким и кровопролитным. Гитлеровцы дрогнули и начали отступать. Мы прорвали оборону и преследовали фашистов, не давая возможности закрепиться.

Но вскоре, когда дошли до второй линии укреплений врага, оказались под сильным огнем противника. Наши потери возросли, увеличилось количество раненых. Обещанного подкрепления все еще не было, как и основных сил.

Только во второй половине ночи до нас добрались двадцать автоматчиков под командованием Фитрата Абдуллина. Бойцы воспряли духом и возобновили штурм второй линии обороны фашистов. Скоро дело дошло до рукопашной схватки в траншеях. Несмотря на темноту, нам удалось выяснить, что против нас воюют и румынские части.

К рассвету боевое задание было выполнено: мы заняли высоту и начали окапываться. Но сил для дальнейшего развития наступления уже не было, поэтому принял решение дождаться подкрепления.

После ожесточенных боев я не нашел многих боевых друзей — старшину Гафарова, рядового Салихьяна Худайгулова из деревни Юлдыбаево Кугарчинского района, командира взвода лейтенанта Минниахмета Хайруллина из деревни Кильдебяк Сабинского района ТАССР и других. Они погибли. Очень много было тяжелораненых. Фитрата Абдуллина, Шакира Насырова (писатель из Уфы) и других раненых перенесли в безопасное место. Из ста сорока бойцов в строю осталось менее половины…

Боеприпасы были на исходе. Я отправил в штаб связиста, чтобы он доложил о необходимости подкрепления. Знали, что противнику известна малочисленность нашей группы. У меня не было сомнения, что враг попытается отбить занимаемую нами высоту.

Обстановка в районе боев нашего полка, пожалуй, тоже была непростая, так как подкрепления не было. Противник уже приступил к осуществлению задуманного: окружить и уничтожить нас. Справа на нашу позицию шли танки. Слева из лощины двинулась пехота в три шеренги, обстреливая на ходу. Над нашей поредевшей группой нависла смертельная опасность.

Мной был отдан приказ не отходить, а драться до последней капли крови. В самый критический момент случилась беда — разрывной пулей мне раздробило кость левого бедра. Но все же я продолжал руководить боем. Посчитал нужным дать политруку Ахметову распоряжение: чтобы не допустить полного уничтожения бойцов, отойти к основным частям. Отстреливаясь, наши воины начали отход.

Оценивая создавшуюся ситуацию, я попрощался с боевыми товарищами. Отстегнул кобуру и спрятал наган за пазуху. «Пусть будет под рукой на всякий случай. Живым врагу не сдамся», — была такая мысль.

Я понимал, что наши уже покинули место, где я лежал. Мимо меня прошла первая группа фашистов. Потом вторая. Вдали слышалась стрельба, гремели взрывы. Было ясно, что я остался один на территории, занятой неприятелем. А немцы все шли и шли мимо на ту сторону, где оборонялся наш полк. Мне оставалось следить за происходящим лишь по доносившимся звукам боя.

Прошло много времени. Нестерпимая боль отнимала последние силы. Выпал первый снег. Я замерзал. В памяти проносились беспорядочные воспоминания. Были мысли о детях, любимой матери. Я понимал безвыходность своего положения, но смерти не боялся.

Мучило лишь то, что о моей гибели не будут знать боевые товарищи и не смогут предать тело земле. От потери крови и холода я обессилел и впал в полуобморочное состояние.

Однако после упорных боев наши воины отразили наступление фашистов. Гитлеровцы начали отступать и шли мимо в обратную сторону. Подошли несколько немцев и, посчитав меня погибшим, сняли теплую шапку-ушанку, шерстяные перчатки. Отрезав портупею, забрали ремень и сумку. Я был в сапогах, они не стали их снимать. Это спасло мою жизнь.

Я не умер. Мне просто повезло. Наш полк в тесном взаимодействии с артиллеристами вновь занял высоту, которую мы отчаянно обороняли. Под ударом однополчан фашистская контратака была успешно отражена. Наши бойцы вскоре оттеснили врага и с того места, где я так долго пролежал.

Друзья даже во время жаркой схватки, оказывается, думали обо мне! Политрук Ахметов запомнил то место, где я остался лежать, и привел туда бойцов. Хорошо помню, как они бережно уложили меня на развернутую плащ-палатку и понесли в тыл. Потом поместили в бричку и повезли в санчасть. Когда ехали туда, я потерял сознание.

Очнулся уже в санчасти. Увидел над собой лицо комиссара полка Алибаева. Рядом стоял полковой врач Хомяков. Состояние мое было очень тяжелое. Алибаев спросил у врача, чем помочь командиру эскадрона. Хомяков ответил, что я смогу выдержать от силы 15-20 минут. Не больше. Я расслышал эти слова, открыл глаза и, собрав остатки сил, произнес, что не хочу умирать. Мне сделали уколы и на машине отправили в санэскадрон дивизии.

Главный хирург дивизии Давлетов не давал добро на операцию, однако врач эскадрона Хомяков настаивал на ней. Снова сделали несколько уколов, и мне стало легче.

После этого была сделана операция. В палате уже находились Кусимов, Макеев и несколько других раненых. В тот же вечер раненых решено было отправить на машине в тыл.

Ехали только ночью, днем прятались в укрытиях. Раненые, которые были способны передвигаться самостоятельно, шагали рядом с машиной. На девятые сутки, наконец, доехали до железнодорожной станции. Всех раненых погрузили в товарные вагоны и отправили в Балашов. В этом городе был расположен сортировочный госпиталь. Пункт в Балашове каждый день принимал тысячи пострадавших воинов.

Врач, осмотрев меня, дал указание: «Обработайте рану и отправьте в седьмую палату». Тогда я еще не знал, в чем ее особенность. Только оказавшись в ней, узнал, для кого она предназначена — здесь размещали безнадежных раненых. В палате каждый день умирали два-три человека, и их места сразу же занимали другие.

В первое время на меня почти не обращали внимания, однако я выдержал и это суровое испытание. Через несколько дней врач, внимательно осмотрев меня, дал указание оказать помощь и получше кормить. В седьмой палате я пролежал еще месяц. Потом тот же хирург осмотрел меня и сказал: «Молодец, сердце у тебя крепкое, молодое. Выдержал. Отправишься в тыл».

Сначала говорили, что нас повезут в Ташкент. Но в итоге объявили, что состав прибудет в Уфу. Мне очень повезло: я оказался в эвакогоспитале № 2575, расположенном на улице Ленина.

Со дня моего ранения прошло уже полтора месяца. Все это время мои родные не получили ни одного письма от меня. До них, оказывается, доходили слухи о том, что я якобы погиб. Некоторые бойцы нашей дивизии писали своим родственникам о том, что я остался в тылу врага. В моем доме было много переживаний из-за неизвестности.

После приезда в Уфу я отправил домой телеграмму о том, что жив и нахожусь в госпитале.

В течение девяти месяцев лечился в двух госпиталях: месяц — в Балашово, восемь месяцев — в Уфе. Нога заживала очень долго. Полгода не имел возможности смотреть даже в окно — глядел только на один и тот же угол своей палаты. Потом два месяца ушло на восстановление двигательных функций. В августе 1943 года на двух костылях, наконец, вернулся домой.

После выписки из госпиталя меня попросили задержаться в Уфе на неделю. Я выступал в школах перед учащимися и учителями, в детских садах — перед дошкольниками, в цехах — перед рабочими. Семь дней жил в квартире помощника председателя Совмина республики.

После возвращения домой, несмотря на неважное состояние здоровья, начал работать заведующим отделом Баймакского райкома партии…»

10 июня 1981 года.
г. Сибай.