Марат АБДРАХИМОВ: «Не играйте сценарий, который вам навязывают»

Марат Абдрахимов, уроженец Зианчуринского района, нежно любим заядлыми мюзикломанами: обаятельный, талантливый, открытый, он берет в плен невероятной харизмой, присущей даже весьма отрицательным персонажам в его исполнении.

Критики высоко оценивают способность актера передавать сложные эмоции, особенно в трагических ролях, называя идеальным исполнителем.

О том, как в его душе победил артист, как справиться с выгоранием и как сыграть отрицательного героя, расскажет сам Марат Абдрахимов.

«Мама, мне сюда!»

— Вы родились в очень музыкальной семье, однако не было ли желания пойти играть в футбол, например?

— Село Исянгулово — моя малая родина — вообще было очень культурным: в односельчанах числится род Буракаевых — наверняка многим известна Зухра Буракаева, прозаик, переводчик, публицист, драматург. Поэт Айдар Хусаинов жил с нами на одной улице через два дома, его брат учился в музыкальной школе у моей мамы.

— Вы же хотели стать врачом?

— Дедушка мой по образованию был фельдшером, стоял у истоков здравоохранения Башкортостана, в 1930-х годах занимал пост замминистра здравоохранения республики, был участником и Гражданской, и Великой Отечественной войны. Папа, конечно, видел, как хорошо, когда дома есть медики, и очень хотел, чтобы я пошел по его стопам. Я хорошо знал биологию, даже завоевал какое-то место в республиканской олимпиаде, ну и стал готовиться поступать в медицинский. В девятом классе по просьбе родителей меня даже устроили в районную клиническую больницу санитаром — я зарабатывал баллы для поступления.

И так бы все и шло, пока мама не поехала в Уфу и не взяла меня с собой. Мы зашли в ее родной институт искусств к великому педагогу Миляуше Галеевне Муртазиной. Когда я увидел, как люди там занимаются, у меня, что называется, поехала крыша. И сразу сказал: «Мама, мне сюда!»

Сначала я поступил в Салаватское музыкальное училище — моя родная сестра там уже училась. Очень хотел пойти на вокал, но мне — 16 лет. Миляуша Галеевна сказала: «Куда ему на вокал, пока голос ломается. Пусть поступает на теорию, будет петь или нет, а профессию уже получит».

Не скажу, чтобы я хотел этого, но не жалею абсолютно: учеба дала мне невероятные знания о культуре вообще, о музыке с самых древних времен. Полученный огромный культурный багаж мне впоследствии очень помог.

До четвертого курса я умудрился влюбиться, сломать ногу, все запустить и понять, что не хочу ехать обратно в район и преподавать детям музыку. Мне посоветовали взять академотпуск. За это время голос как раз устоялся.

— Это тогда вы перевелись в Уфимское училище искусств?

— Сразу на третий курс. Меня определили к нашему замечательному басу Салавату Ахметовичу Аскарову. Тогда-то я просто начал его трясти: «Салават Ахметович, я очень хочу в театр! Согласен даже в гардеробе работать!» Он ответил: «Зачем же в гардероб, давай в миманс». Я начал выходить и в балетах, в операх, меня даже ввели в какой-то детский спектакль на маленькую роль Зайчика.

Запах кулис, первые театральные друзья... Мне очень нравился балет, но куда в таком-то возрасте... Все же я учился у балетных, как делать то или иное движение, стоял за кулисами перед огромным зеркалом, отрабатывал па. Как-то меня застал за этим Салават Ахметович и сказал: «Слушай, а ты не хочешь поступить в ГИТИС?» — «Я?! Где Москва и где я?» — «Ну и зря. Не боги горшки обжигают. В Уфу ты можешь вернуться в любой момент, я тебя возьму».

Я уже работал и учился, поэтому позволил себе широкий жест — купил билет на самолет и прилетел в Москву.

— Как она вас встретила?

— Когда вошел в институт, твердо сказал себе: «Назад не поеду. Я должен быть здесь». Так отрезал себе путь обратно раз и навсегда.

Поступать мне было несложно: надо было спеть русскую народную песню, небольшую арию — я пел арию Демона, она была самой короткой. Приготовил басню, стихотворение, прозу и станцевал. Дальше были творческие задания, вроде того, что надо представить блюдо из-под плова. Я был очень серьезен, а вот комиссия почему-то смеялась. В итоге получил все пятерки. Конкурс был огромный для того времени, человек 15 на одно место: в первый день я вошел на экзамен в полпервого ночи.

Годы учебы были голодными, но очень счастливыми. Нигде тогда ничего не было, а родители завели хозяйство, кур, гусей, двух коров. Мама продукты замораживала и с челноками, которые ездили в Москву за товаром, отправляла мне лапшу (тукмас), замороженное мясо, чак-чак.

Окончил я институт с красным дипломом, по сути, ничего для этого не делая: ведь я учился с удовольствием, нам было безум­но интересно.

— Вы же учились в мастерской Александра Тителя и Игоря Ясуловича?

— Александр Борисович и сейчас руководит Музыкальным театром имени Станиславского и Немировича-Данченко, он человек был очень занятой, но приходил к нам с невероятно интересными показами. Когда Игорь Николаевич включался в работу с нами, он вообще о времени не думал — мы ему напоминали, до метро надо было успеть добежать. Он давал нам деньги на такси — мы доползали домой на карачках, шли в душ. Таких было еще четыре этажа: хореографы, драматические артисты, режиссеры, цирковые, эстрадники — и всем надо в душ в час ночи...

По окончании кто-то из моих сокурсников пошел к Александру Борисовичу, кто-то хотел именно на мюзиклы: этот жанр был тогда в зачаточном состоянии, и единственным театром, который этим занимался, был очень маленький театрик-кабаре «Летучая мышь» Григория Гурвича, также выпускника ГИТИСа. Первая «Летучая мышь» существовала еще до революции, все, кто там работал, эмигрировали за границу.

Возродил ее Гурвич. Из-за того, что он был полный, нам казалось, что он очень взрослый, а ему тогда было около сорока всего лишь. Григорий Ефимович был очень веселым, с прекрасным чувством юмора.

Там прошли еще несколько абсолютно счастливых лет. Гурвич очень нами гордился, любил, поддерживал. И, наверное, такой любви руководителя к своим актерам у меня в жизни больше не было. К сожалению, он очень рано ушел из жизни, театр просуществовал без него полтора-два года и закрылся.

А больше половины его артистов плавно перешли в новый проект: мюзикл каждодневного показа, что вообще не характерно для русского театра — это бродвейская система. Это был наш легендарный «Норд-Ост».

Без права на халтуру

— А до этого вы дебютировали в мюзикле Godspell Стивена Шварца — в «Летучей мыши»?

— Нет, это была студенческая работа на втором курсе. Наши педагоги по обмену поехали в Англию, в Guildford School of Music — это театральная школа, которая готовит актеров мюзикла. А к нам приехали их педагоги. Вот они с нами и поставили Godspell, взяв за основу Новый завет. Мы представляли бродячую труппу актеров, которые разыгрывают Библию. Я был парнем по имени Джеффри. Мы поставили Godspell буквально за месяц.

А вот «Норд-Ост» был очень тяжелым спектаклем. Но прошло 25 лет, а лучшего я ничего не видел по тому, как это сделано, в том числе и технически. Декорации, свет, спецэффекты, сам материал, музыка, менеджмент, да даже продажа билетов — все было идеально!

А потом на наш рынок пришел западный игрок — голландская компания Stage Entertainment. Она просуществовала более десяти лет и привезла лучшие классические мюзиклы: началось все с Cats, затем MammaMia, «Красавица и чудовище», «Русалочка». Это была хорошая школа: мы давали по восемь спектаклей в неделю.

— Но это очень выматывает.

— Очень. После того, как мы два года играли MammaMia, я лет пять не мог слушать ABBA. Это такой «день сурка». Чтобы не выгорать, есть одно средство. Каждый день в своей линейке роли ты должен придумать что-то новое. Говоришь все то же самое, двигаешься так же, но можешь привнести другое эмоциональное наполнение — чтобы это не сильно влияло на результат.

И был такой момент в «Норд-Осте»: финал, мы из дальней точки кулисы выстраиваемся на круге, и круг нас везет по сцене. Мы проезжаем, рассматривая тех, кто сидит на первом — третьем рядах. Я, уже выгоревший, думаю: «Господи, как мне все надоело: этот спектакль, этот круг, эти зрители, которые ходят и ходят...» И с этим настроением еду. Круг движется медленно, и я вижу лица зрителей первого ряда. А в глазах у них — слезы. И мне стало нестерпимо стыдно: люди заплатили немалые деньги и получили возможность хотя бы на эти три часа отключиться от своих повседневных проблем, от своей боли и увидеть нечто большее, а я — маленький кирпичик в этой огромной истории. Какое я имею право позволять себе такие мысли?!

— С 2012-го вы являетесь актером Московского театра мюзикла. Чем объясните такое постоянство?

— Театр мюзикла стал театром-домом, это частый термин для того, чтобы объяснить, что для тебя театр — это твои близкие друзья, с которыми ты прошел большой путь, это репертуар, который тебя держит в тонусе и от которого ты получаешь невероятный восторг.

Актеры — счастливые люди, если они в правильном месте. Как сказал Стефан Цвейг: «Выбери профессию, которая приносит тебе удовольствие, и ты не будешь работать ни одного дня».

Когда ставят спектакль — начинается новый этап, ищешь суть роли методом проб, ошибок, раздумий. И когда точно поймал зерно, получаешь выброс дофамина. Как можно это называть работой? Поэтому говорят, что в театре не работают, в театре служат.

— Наиболее значимые для вас роли — это..?

— В «Преступлении и наказании» в постановке Андрея Кончаловского. Спектакль очень тяжелый, после него хочется уйти в уголочек и заставить себя проплакаться: внутри очень сильно болит... У меня там ансамблевая роль, в которую я влюблен: мужик с гармошкой — такой глас народа как греческий хор в трагедии. Он комментирует, что происходит, в финале выходит и подводит итог всей этой истории: появляется из темноты и уходит в темноту.

Выхожу также на замену в роли Свидригайлова — она небольшая, но по эмоциональной составляющей очень тяжелая: по философии, которая привела Свидригайлова к абсолютному тупику и полной потере интереса к жизни. Возникает некая параллель с Жавером в «Отверженных». Жавер — праведник и стоит на страже этой праведности, но потом оказывается, что Жан Вальжан, который считался отступником, гораздо выше и духовнее него. Мир Жавера рухнул, он не знает, зачем живет, и завершает жизнь так же, как Свидригайлов.

Я очень люблю наш семейный спектакль «Все о Золушке» на музыку Раймонда Паулса. Казалось бы — Золушка... Она была тринадцатой «Золушкой» по счету в Москве, когда мы ее ставили! Там у меня две роли — Король мышей и Королевский шут, приходится прыгать из костюма в костюм.

За что любить гадёныша?

— А за роль Инженера (бывший владелец ночного клуба, которого интересуют только деньги. — Авт.) в мюзикле «Мисс Сайгон» по мотивам оперы Джакомо Пуччини «Мадам Баттерфляй» вы получили «Золотой софит»!

— Я спросил у жены: «Почему людям нравится этот персонаж, он же гаденыш»? И она ответила: «Понимаешь, в чем дело — любой зритель ассоциирует себя с персонажем, а твой персонаж в тяжелых ситуациях выживает. Да, он беспринципный, он подстраивается. Так многие на протяжении жизни подстраиваются, чтобы как-то выжить. Поэтому этот образ очень близок зрителям где-то на уровне подсознания». Еще в институте мне дали послушать фрагменты этого мюзикла, и я почему-то сказал себе: «Я буду Инженером».

Помню, шел из дома в театр и сам с собой разговаривал: «Что нужно, чтобы в себя поверить?» — «Признание, премия...» — «А чтобы ее получить, что нужно?» — «Главная роль, конечно». И в этот момент в моем подсознании встают все мои предки и спрашивают: «И какой из тебя главный герой? Герой — это двухметровый блондин с голубыми глазами и лицом Алена Делона. А ты — метр семьдесят, башкир, и ты — не в Уфе, а в Москве». И я себе сказал: «Что я сейчас делаю? — Я ограничиваю себя, а у Творца ограничений нет, ты его планы не знаешь. Так скажи себе — я готов. Мне страшно, но я этого хочу».

Проходит неделя, и мне звонят: «Срочно отправляй анкету в питерский музком, там ставят «Мисс Сайгон». И все начинает складываться.

Прогон на зрителей, финал первого акта: я один на сцене, огромный потрясающий симфонический оркестр с настоящими вьетнамскими флейтами, сверху на меня светит огромный софит, я стою в луче, купаюсь во всей этой красоте... Нужны ли еще какие-то доказательства, что я могу? И я говорю себе: «Запомни этот момент и, когда у тебя внутри начнется недоверие к самому себе, ты должен вспомнить и вернуться сюда».

А через полгода я получаю за роль Инженера «Золотой софит» — это было очень неожиданно. Он мне очень дорог, потому что меня, московского актера, в Петербурге никто не знал.

— Как складывается ваш роман с кино?

— Осенью должен выйти восьмисерийный проект «Арсеньев» с Евгением Мироновым в главной роли: зрители постарше помнят фильм «Дерсу Узала». Это о том самом Арсеньеве. Я играю его денщика Тимерсу, он был татарин. Вообще с Евгением Витальевичем нас связывает долгая история: пять лет мы играли вместе в спектакле «Калигула» в постановке Някрошюса, а до этого — в Театре наций в «Ромео и Джульетте».

Мы закончили озвучивание фильма «Бисура» — это такая современная мистическая история на основе башкирского фольклора. Сейчас решаются технические моменты, накладывают музыку, делают спецэффекты. Режиссер — девушка из Ишимбая Александра Бодрая. Бисура — лесной дух. Это должно быть очень круто: от того, что я уже видел, у меня бегали мурашки, и думаю, что фильм — только начало хорошей франшизы. У меня там две роли: основная — председатель местной администрации, по-старому, председатель сельсовета, который тоже обнаруживает непростые качества.

— Какой совет вы бы дали людям в наше непростое время, чтобы они не просто выживали, но жили?

— Не играйте сценарий, который вам навязывает реальность. Она пугает и говорит, что жизнь — тяжелая, но реальность не имеет энергии, энергию имеете только вы. Какую реальность вы себе создадите, такой она и будет. Она — отражение вас.

Православные хорошо знают выражение: «По вере вашей да будет вам». Во что вы верите, то и будет.

Я просыпаюсь утром и говорю себе: «Сегодня мне уже очень повезло. Интересно, как?» — так вы даете задачу вашему подсознанию, и ваш мозг обязан эту задачу решить. Даже если это какая-то мелочь, отметьте ее. Завтра это «повезло» будет побольше. Каждый раз вы постепенно будете менять свою реальность одним вопросом: «Мне сегодня повезло. Интересно, как?»