Айслу Панина: «Нельзя танцевать с пустыми глазами»

Айслу Панина — известное имя в башкирском балете. Выпускница Ленинградского академического хореографического училища имени Вагановой, звездная солистка Башкирского театра оперы и балета, заслуженная артистка Республики Башкортостан, а сегодня — педагог и методист Уфимского хореографического колледжа имени Рудольфа Нуреева. В разговоре с журналистом «РБ» Айслу Ревмировна вспоминает, как девятилетней девочкой уехала из Уфы в Ленинград, как училась у педагогов, которые сами были учениками легендарной Агриппины Вагановой, и как сегодня старается передать эту бесценную школу новому поколению.

Осень, дождь, интернат

— Айслу Ревмировна, вы одна из тех, кто прошел легендарную вагановскую школу. Как случилось, что вы попали в Ленинградское хореографическое училище?

— Это был 1971 год, мне было девять лет. В оперном театре проходил большой отбор детей для целевого обучения. Вот как сейчас помню: все заполнено было людьми, детьми. На отбор приехала комиссия из училища во главе с Ириной Трофимовой, педагогом мирового уровня (она до сих пор жива, ей 97 лет). И нас выбрали из всей этой огромной массы детей — пять девочек, пять мальчиков.

— А до этого вы занимались танцами?

— Нет, училась в обычной уфимской школе, немножко позанималась в гимнастике — отдали туда просто потому, что я была очень живая, энергичная.

— И как так получилось, что вас повели в балет?

— Мой папа Ревмир Галеевич Ганеев — известный ученый, профессор истории, почетный гражданин Уфы, мама — школьный учитель. Отчим папы, Иван Алексеевич Назаров, мой любимый дедушка, был из Ленинградской области, и его двоюродная сестра в свое время училась с будущими звездами балета Феей Балабиной и Натальей Дудинской. Так что тема балета семье была не чужда. Моя мама очень хорошо танцевала, играла на гитаре, и ей казалось, что и у меня есть способности. И вот как-то на семейном совете решили меня отдать в балет. Было ли у меня желание? Я даже не знаю, мне все было интересно. Вот уже когда пошел процесс учебы, я поняла, что это — мое. Я очень благодарна, что родители не побоялись отдать меня в училище, что дедушка на этом настаивал. Семья как-то почувствовала, что это лучший вариант для меня.

— А что для вас в те годы было сложнее всего?

— Первый год учебы был тяжелым — когда улеглись первые впечатления и я поняла, что не скоро увижу родных. Сколько лет прошло, а я до сих пор помню: осень, дождь, интернат, я залезла на диван в холле, смотрю в большое окно и плачу от тоски по дому. Хотя жили с ребятами дружно. Мои детские письма мама хранит до сих пор. Я писала о том, как скучаю, как учусь, какие у меня успехи. Неуспехи, конечно, тоже были — я шебутная была, дисциплину нарушала, баловалась, крутилась. Папа все время говорил: «Учиться надо хорошо, а то что люди скажут». И я старалась, тем более учиться мне нравилось. С первого же класса стала выходить на сцену: маленьких учеников привлекали для участия в спектаклях Кировского, ныне Мариинского театра. Мы исполняли барашков, гномиков. И хотя дисциплина была строжайшая и все было подчинено учебе, у нас было детство! Нам запрещали кататься на коньках во избежание травм, но у нас были лыжи, финские сани — такие стульчики на полозьях, были праздники, дискотеки.

Наше училище дружило с дрезденской школой имени Паллука. И я как лучшая ученица с другими ребятами ездила в ГДР. Танцевали не все, но я танцевала. Мы подготовили партию Сююмбике из балета «Шурале», и это было очень почетно. У нас было две национальные группы — башкирская и осетинская. Дети были из разных семей. Я была дочь профессора, у нас учились и дочка милиционера, и вагоновожатого, рабочего, то есть простых людей. И все мы получили прекрасное образование. Я акцентирую на этом внимание потому, что это очень важно для артистов балета.

«Редисочка, я так тебя люблю!»

— Русский балет — это преемственность традиций. У кого вы учились?

— Все мои наставники сами учились у Агриппины Яковлевны Вагановой. Вы представляете, как это здорово? Вот это и есть преемственность: когда все передается из рук в руки, из ног в ноги. Так и происходит сохранение традиций русского, российского балета. В первом классе я училась у Ирины Давыдовны Якобсон, она была женой великого хореографа Леонида Якобсона. В средних классах у меня преподавали Нина Федоровна Ухова, Ирина Александровна Трофимова. С первого курса по третий наш класс вела совершенно восхитительный человек и замечательный педагог Эльвира Валентиновна Кокорина-Лобанова. И когда позже я училась уже на педагогическом факультете в Академии русского балета, то меня тоже вела Эльвира Валентиновна.

— Вы должны были вернуться в Башкирию или могли остаться в Ленинграде?

— Да, мы должны были вернуться. Хотя меня приглашали работать в театре и была возможность остаться в Ленинграде. Но я даже как-то на этом не заостряла внимания. Мне папа говорил: «Надо поднимать башкирский балет, вы новое поколение, вас специально для этого учат!»

Нас поступило десять человек, а диплом получили всего пять. Отсев был совершенно естественный, профессиональный. Кто-то с первого класса уходил уже, кто-то не тянул общеобразовательные предметы — с этим было очень строго.

— Какие партии были вашими любимыми?

— Самой знаковой, наверное, была Зайтунгуль в «Журавлиной песне», Анель в «Голубом Дунае». Да все они любимые, потому что мне очень нравилось играть, проживать роль во время танца. Это самое главное, когда зритель чувствует, что твоя история — правдивая. Я на всю жизнь запомнила один случай. Я танцевала девочку-Редисочку в балете «Чиполлино». И после спектакля ко мне за кулисы пришел мужчина с маленьким мальчиком. Когда мальчик меня увидел, надо было видеть его глаза: «Да-да, это она! Редисочка, я так тебя люблю!» — воскликнул он. Я была так растрогана. Как-то был случай: в автобусе ко мне подошел мужчина и спрашивает: «А это вы танцевали в «Дон Кихоте» уличную танцовщицу?» Для меня было так удивительно и волнующе, что зритель меня узнал, я тогда подумала, что все-таки не зря танцую.

Муж тоже впервые увидел меня в театре в роли девочки-Редисочки. Ждал меня после спектакля. Ему очень нравилась моя работа. Он сам не из Башкирии, но ради меня поменял место жительства.

— Вы танцевали более 25 лет. Как поняли, что пора уходить со сцены?

— Это все происходило постепенно. Когда ты чувствуешь, что физические возможности проседают. Физика приходит в несогласие с душой. Я стала бояться — вдруг во время танца у меня не хватит дыхания... Для сольных партий нужны огромная концентрация и силы. И я очень спокойно перешла на «каблучковые партии». Играла маму Джульетты, маму Жизель. Для меня это не было каким-то, знаете, понижением статуса. Я искала в себе другие грани.

Смена поприща

— Когда вы пришли в училище уже как педагог, было тяжело?

— Поначалу было непросто, ведь я всю жизнь работала в театре. Мне дали первый класс, который переходил во второй. Это был класс мальчишек — двад­цать пять человек. И я справилась. Я поняла: артист балета и педагог хореографических дисциплин — это разные профессии. Совершенно разные. Когда танцуешь, где-то отходишь от правил в исполнении, приспосабливаешься к сцене, к зрителям, чтобы более выгодно выглядеть. А в школе — это чистая азбука. Там нужна точность. А точность могла дать только академия, потому что это система.

— И вы решили получить еще и педагогическое образование в 45 лет…

— Да, мне нужна была системность, и я поступила на педагогический факультет Академии русского балета имени А. Я. Вагановой. Учились мы почти шесть лет. Было очень интересно и очень сложно. Первые годы обучения в хореографическом училище для ребенка сложные потому, что здесь все держится на дисциплине. А ее прививает педагог, задача которого не только вести саму учебную дисциплину, но и воспитать трудолюбие, мотивацию, внушить ученику, что лучше этой профессии ничего нет.

Кстати, до академии я еще окончила Башкирский пединститут, факультет детской психологии. Мне хотелось тонко понимать детей, уметь с ними договариваться. В моей профессии очень важно, чтобы дети верили педагогу. Профессия близка к спорту высоких достижений. Не должно быть никакого насилия. Чтобы ученик тебе поверил, надо быть искренним, а не истошно орать и оскорблять. На нас в детстве никто не повышал голос. Нас брали интеллигентностью, хорошим воспитанием, образованием.

Есть истины, которые нам преподавали, и я преподаю это своим ученикам. Как говорил Станиславский, включили софит — и видно, какой ты человек, не просто как ты играешь, а именно какой ты человек. Нельзя быть коварным, подлым. Надо быть воспитанным, читать, смотреть хорошие фильмы, хорошо учиться — важно умственное развитие ребенка. Агриппина Яковлевна Ваганова говорила, что в балете 90 процентов — это ум, и только 10 — профессиональные качества. Потому что разум решает все — это и твое отношение к профессии, и самодисциплина. Даже если у тебя несовершенные физические данные, с этими качествами человек вырастет артистом. Ведь и в кордебалете не может стоять человек с пустыми глазами. Артист должен быть наполнен своим содержанием.

Молодые и дерзкие

— Как вы считаете, изменилось ли что-то в балетной школе за эти годы?

— Сейчас идет смена поколений. Когда я вернулась в Уфу после училища, в театре танцевали Зайтуна Насретдинова, Эмма Тимергазина, Леонора Куватова. Сейчас идет дерзкое молодое поколение. Они уверенные, безапелляционные. А в нашей сфере надо быть очень аккуратным и осторожным, чтобы не расплескать и донести до зрителя самое главное. Не упустить ни один момент. Надо поддерживать статус башкирского балета, он всегда славился. И на молодых — большая надежда. Радует, что руководство колледжа сейчас — это воспитанники нашей школы.

Надо сказать, что и дети, которые сейчас приходят к нам поступать, — другие. Много неоправданно амбициозных детей — это, я думаю, «заслуга» родителей. Это проблема всего балета сейчас. Ну и гаджеты вредят, дети мало читают — это видно сразу.

— Вы человек эмоциональный, а балет — очень консервативная сфера. Никогда не хотелось взбунтоваться, хотя бы на уровне внешнего имиджа, например, сменить прическу?

— Бунтовать мне не хотелось. Я хотела быть похожей на своих преподавателей, которыми восхищалась. Ирина Давыдовна Якобсон — невысокого роста, черные, гладко зачесанные волосы, прямой пробор. Преподаватели всегда ходили в строгой одежде, никаких декольте и разрезов. Все начинается с внешнего вида. Нашими кумирами из москвичей были Максимова и Плисецкая, из ленинградцев — Колпакова.

— Что бы вы посоветовали будущему артисту балета?

— Любить свою профессию и себя в ней. Пробовать все, мы учимся всю жизнь. Эта профессия должна быть как воздух. Она уникальна: мы танцуем замечательную классику, слушаем прекрасную музыку и проживаем много жизней. Этой профессии нужна преданность и сознание того, что в ее основе лежит огромный труд. Ни мама, ни папа, ни связи тебе не помогут — только ты сам.

— О чем вы мечтаете?

— О хорошем классе. То, чем я сейчас занимаюсь, мне очень нравится. Я всем благодарна — и тем, кто ко мне с добром, и тем, кто со злом — в жизни всякое было, хотя, конечно, такого коварства, чтобы тесемки отрезали или стекло в туфли насыпали, не случалось. С дружбой в нашей профессии сложно. Из-за того, что балетная карьера коротка, к дружбе примешиваются ревность и зависть. В колледже меня всегда поддерживали, у меня здесь есть друзья. Я должна для детей тоже быть примером, поэтому надо хорошо выглядеть. Я только завтракаю и ужинаю, днем времени на еду просто нет, я все время в работе. Для меня большая честь быть методистом в нашей школе, тем специалистом, который сохраняет и передает ученикам азы классического балета.