Сергей ЛИТВИНОВ: «Живопись для меня — это цветные переливы моей души»

Он родился 95 лет тому назад на самом излете лета, не в Башкирии — в далеком таежном селе Карташево, в Сибири. А вот сердце свое, душу, жизнь оставил здесь, навсегда прикипев к короткому слову «Урал».

Свойственное только творческой натуре обостренное восприятие красоты, проснувшееся в маленьком еще Сереже, не удивляет: отец его был одарен чувством прекрасного, хорошо пел, мама расписывала всем печки в деревне. Одно из самых сильных воспоминаний детства: отец повел его и братишку в ночь на Ивана Купалу смотреть, как цветет папоротник, не говоря, что в листьях горят светлячки. Сережа не забудет сказку дивной ночи: на свет родится картина «Папоротник цветет», единственная, к сожалению, картина, посвященная Сибири.

И он всю жизнь помнил, как впервые плыл на барже по ночному Иртышу. «Я был абсолютно ошарашен ночным небом. Лежа на подушках под теплым одеялом, впервые в жизни видел так открыто и так близко ночное небо, огромные бесчисленные мерцающие звезды. Черное небо отражалось в воде Иртыша, и от этого казалось, что наш пароход плывет меж звезд. Я онемел и был скован каким-то леденящим страхом. Детское сердечко не выдержало, я начал кричать, взбудоражил всех на барже. Но на вопросы взрослых ничего не мог ответить, а только показывал вверх на звезды. Днем отец пытался что-то объяснить мне, но я ничего не понял. А вот объяснения матери понял. Все просто: купол неба — стеклянный, и днем его не видно, а звезды — это Боженькины застывшие слезы. Но я не понимал, почему Боженька так много плачет... Меня как будто навсегда чем-то красивым и холодным «прокололо». Наверное, живая капелька моей души чуть коснулась вечности и испугалась ее бездны и мрачной красоты. И еще в ту ночь в моей детской душе родился художник».

Когда началась коллективизация, отец посчитал, что крестьянству пришел конец, и подался в старатели. Семья часто переезжала — с прииска на прииск. А перед войной Литвиновы оказались на Урале в городе Серов Свердловской области, и пятнадцатилетний юноша, как признавался он сам, «заболел Уралом». Но до заветного мира чистого, манящего полотна, резкого запаха красок, пушистых, как венчики растений, кисточек было еще далеко. В 1941 году отец ушел на фронт — и не вернулся. Нужно было помогать семье, и Сергей работал помощником машиниста паровоза на руднике. Тогда же случилась трагедия: юноша в результате несчастного случая остался без ноги. Забегая вперед: уже будучи художником, он всегда писал пейзажи с натуры, не считаясь с тем, насколько сложно было ему стоять на месте, взбираться на гору, идти с этюдником по нерасхоженным тропинкам.

В Свердловске Сергей сделал первые шаги к своему призванию — творчеству: он окончил архитектурное отделение строительного техникума. По распределению был направлен в Уфу. Это начало его взрослой, самостоятельной жизни было и горьким, и теплым одновременно: «Жизнь без отца, потеря ноги, голодная учеба в войну в Свердловске, затем красавец Урал и добрая и светлая Башкирия, работа архитектором, мучительное становление моей личности, тысячи невзгод и перипетий моей жизни».

Для художника, привыкшего эмоционально очеловечивать все, что встречалось ему на пути, Башкирия была не просто «доброй и светлой». Здесь живо разглядели незаурядный талант и оценили его своеобразное видение окружающего мира: Сергей быстро нашел работу. Сначала проектировал объекты промышленного и гражданского строительства, а затем перешел в мастерские Башкирского отделения Художественного фонда, где занимался декоративным оформлением зданий. Дворец культуры «Моторостроитель», Дворец спорта, Уфимский энергетический техникум, Дом профсоюзов, бассейн «Нефтяник» — все они носили следы усердной работы начинающего творца.

Но в его жизни была одна любовь — всепоглощающая, мучительная и прекрасная, безраздельная и всепобеждающая. Живопись. С первых же дней жизни в Уфе он ходил на занятия в изостудию при Доме культуры имени М. И. Калинина. Ему повезло. Его преподавателем был выдающийся педагог и художник Геннадий Огородов.

По природе своей Геннадий Васильевич был прирожденный лидер. Ему удалось так организовать учебный процесс в изостудии, что та стала творческим черниковским оазисом, взрастившим не одно поколение художников. Оазис возник практически случайно. Дело в том, что после войны, от которой у Геннадия Васильевича остались не только тягостные воспоминания, но и шрамы от осколков на груди и правой руке, работу было найти трудновато. Ему предложили стать руководителем изостудии, пообещав при этом жилье, он согласился. И остался — на целых тридцать лет. Кто знает, состоялись бы без Огородова москвичи — Петр Багин, Георгий Сысолятин, Юрий Ракша, ленинградцы — Неля Полякова, Александр Пермяков, уфимцы — Сергей Литвинов, Мирас Давлетбаев, Владислав Меос, Виктор Пегов, Роберт Ягафаров?

Помимо несомненного таланта живописца и педагога этот незаурядный человек, с которым так повезло столкнуться Литвинову, обладал многими достоинствами. Так, у Огородова была исключительная зрительная память. Если он хотя бы раз видел подлинник картины, то всегда мог определить и сказать, в чем репродукция искажает его.

Как-то раз ему дали путевку в Абрамцево, там он познакомился с одним из Кукрыниксов, и они подолгу беседовали об искусстве. В первые послевоенные годы к нему приезжал Грабарь и очень интересовался его картинами. Огородов с трудом воспринимал новое искусство, например Пикассо. Только после того, как ему перевели с немецкого языка «Исповедь Пикассо», стал относиться к нему терпимо.

Не зря российские искусствоведы говорят не просто о даровитых башкирских художниках, но и о школе башкирской живописи. Михаил Нестеров, Анатолий Лежнев, Александр Тюлькин, Порфирий Лебедев… Все они так или иначе стали учителями и вдохновителями Сергея Литвинова. Но не примером для подражания: на свет появился совершенно уникальный живописец, видевший мир как гармоничное сочетание ярких красок, превращающих обыденное и привычное в волшебство чудесной, нескончаемой сказки. Как буйствуют на его картинах спутанные травы, отливающие малахитом на закате. И кузнечик, забравшийся повыше, поет гимн заходящему солнцу, набросившему на землю золотую сеть. Недаром сам Литвинов говорил: «Страшно люблю цвет. Миллионы оттенков вижу». И записал в своих дневниках: «Бог дал мне громкий голос колорита. Я буду кричать своим голосом, и очень громко». Особенно любил золотой цвет и все оттенки синего.

Однажды в Нуримановском районе Сергей Александрович увидел марийский погост и записал в дневнике: «Погосты расположены так, будто они не на земле, а плывут в пространстве. Поражают душу белые и красные расшитые полотенца на длинных шестах. Ночью кажется, что полотенца висят на звездах. На могилах лежат цветные одежды, поросшие травами и цветами. Вечер колышет травы и полотенца, и кажется, что ушедшие от нас люди машут нам руками». Так родилась картина «Марийский погост».

Удивительно ли, что сказы Бажова нашли воплощение на полотнах мастера? По мотивам этих сказов Литвинов создал целый цикл работ: «Дед Урал», «Хозяйка Медной горы», «Данила-мастер», «Каменный цветок»... И чем-то похож на самого художника погруженный в себя Данила, создающий из холодного, безразличного камня трепетную, сверкающую красоту. Эти картины Литвинов вынашивал годами, дописывал и переписывал их снова и снова.

Все, что виделось на пленэрах, все многообразие мира не просто выплескивалось ослепительными красками на полотно, но казалось тайным алфавитом, зашифрованной книгой жизни, прочесть которую умел Сергей Литвинов. Прочесть и записать — после него остались сложенные им стихи, книга «Полет шмеля»: первой ее частью стала поэзия, второй — дневниковые записи, а третьей — письма, в которых он вспоминает детство. Стихи Сергей Александрович писал на этюдах, рассказывал, как в Уральских горах после дня, проведенного за рисованием, рыбалкой и разговорами, его друзья-художники засыпали, а он не мог глаз сомкнуть: будто слышал тихий шепот Урала, раскрывающего ему свои тайны. Так рождались стихи, которые он торопливо записывал. «В траве я видел, как цветок, Целуясь с солнцем, Дрожит от счастья весь, И дрожь его волшебным светом Мне под сердце отдается».

…Он ушел на исходе года в сумрачном ноябре 2003-го. Очарованный тайнами ночи, видимо, запомнив на всю жизнь те Боженькины слезы на Иртыше, ушел в недоступную нашему пониманию темноту блуждать по неведомым дорогам, оставив мир, который так любил: «Живопись для меня — это трудное понимание каких-то духовных истин, это цветные переливы моей души и мыслей, это тайный зуд моего подсознания. Это форма моей жизни на Земле».

При подготовке использованы книга Литвинова «Полет шмеля», статьи переводчика, журналиста Эммы Соловковой, художницы Елены Поздновой.