Путешествие сквозь время

О том, что он нашел для себя «что-то еще», красноречиво свидетельствуют успешные выставки его живописных работ. А на них оживает, проступает сквозь сумрак пролетевших лет та Уфа, которую мы теряем. Уфа, в которую словно вдохнуло жизнь тепло любящего сердца автора. Деревянные дома и узкие переулки, маленькие дворики с покосившимися заборами, а местами и вовсе без них — оттого дворик, кажется, гостеприимно открыт любому заплутавшему путнику. Мы видим заброшенность и ветхость старых избушек, чувствуем запах нагретого солнцем крыльца, на котором коротают время играющие с добрым лохматым псом босоногие мальчишки в отцовских майках.

Собственно, об этом и речь. Один из живописцев высказался, пожимая плечами: «Я же художник, я глазами чувствую…» Видимо, это «чувствование глазами» пробудило в Рифкате Арсланове талант потрясающего рассказчика, обладающего образным языком, своеобразным чувством юмора, поражающим точностью и меткостью определений, позволяющим мысленно гулять по той самой Уфе, которую мы потеряли…

Посты в «Фейсбуке» буквально изобилуют лайками и такими комментариями: «Словно прошлась по старым улицам детства….», «Пишите еще, жду продолжения…», «Все это помню, как колоритно описано…»

Приглашаем и вас, дорогие читатели, в это путешествие — сквозь время и пространство, в ту страну, когда деревья были большими, город пах не бензином, а солнцем и деревом. Улицы бороздили рогатые трамваи, а не заморские авто с равнодушными хозяевами жизни за рулем. По весне пятнистую тень на тротуары бросали глухо шумевшие молодой, блестящей на солнце листвой тополя, а не однотипные коробки понатыканных там и сям отелей…

Думается, что воспоминания Рифката Арсланова заслуживают внимания не только завсегдатаев соцсетей, но и наших читателей. Предлагаем их вашему вниманию.

Я вырос у бабушки, а родители реализовывались в театре как могли. Они брали меня на выходные, а летом у меня был праздник души — я ездил с ними на гастроли. Дом бабушки стоял рядом с хореографическим училищем. Я ходил в школу № 2 — туда же, куда и мой отец. Кстати, во время ученичества папы директором был отец Шакирова. Папа был свидетелем того, как Шакиров-старший крутил уши Шакирову-младшему.

Детство было счастливым, целый день — по оврагам, по улицам, где гуляли козы и коровы. Коз мы втихаря доили и наслаждались удивлением хозяев: пришла скотинка домой — и без молока.

Я как-то даже до Нижегородки хотел добраться — мне казалось, что раз такое название, значит, она под землей находится.

...И была у нас еще, быть может мрачноватая, игра. Мы же жили возле мусульманского кладбища. А похороны тогда — это было некое действо, мистерия. Шли пешком с портретами, играла музыка, усопший лежал в открытом грузовике. Ну и мы так же провожали в последний путь птенчиков, которые выпадали из гнезда. Девочки плели венки, мы выкапывали ямку, пускали вереницу машинок. Такой сюр! Режиссер Бергман просто отдыхает!

Бабушка была замечательной, как все бабушки. Вышивала изумительной красоты паласы, пела и читала по-арабски. Она, как водится, бегала за мной, а я от нее.

Я вырос на природе, а это, считаю, очень важно для творческих людей. Вот у Есенина: «Выткался на озере алый цвет зари» — что это для обывателя: ну озеро, ну солнце садится, значит, вечер. А папа, помню, когда к Уфе подъезжали, то туманной дымкой восхищался, то видом города. Люди с таким маленьким сумасшествием в голове как раз и могут творить.

Ну а поскольку мама была певицей, меня, естественно, отвели в музыкальную школу. Принимала меня, кстати, Миляуша Муртазина. Художественных же школ тогда и в помине не было. Отец тихонько рисовал себе, никак меня не понуждая к творчеству. Но, видимо, гены сказались-таки. В школе я делал стенгазеты, меня, к моей радости, с уроков снимали.

После восьмого класса в школе мне учиться надоело.

До этого я был отличником, а потом что-то тоска меня взяла. К тому времени как раз открылось училище искусств. Я сдал экзамены и поступил. Курс у нас был сильный: Шагабутдинов, Лебедев, Захарова — сейчас известные художники.

Был у меня относительно понятия профессии забавный случай. Ездили мы на практику в Керчь. Пошел я к горе Митридат на этюды. А в Керчи День рыбака отмечают. Идут мимо крепкие ребята, подвыпившие, конечно. Прицепились, естественно: что рисуешь да как, да непохоже, что ты за художник. Один даже краску ногтем с картины подцепил и об меня вытер с презрением. А мне что делать: бежать не могу — этюдник сломают. Тут моряки идут — и к нам: что пристали к художнику? Слово за слово — и драка началась. Они такие тоскливые были, а тут радость: повод размяться появился. Хохочут, зубы летят. А я быстро собрался и бегом подальше.

Я закончил обучение — и повис в воздухе. Ну художник — и что? Ездил на халтурку в колхоз, в Москве не поступил, провалился несколько раз. Там, в столице, своя система работала: брали молодежь из деревни — «с корнями», из рабочих, из армии, а таких, как я, детей художников, у них своих полно было. То, что я все же окончил Суриковский институт, — это, можно сказать, чудо. Учителя были замечательные, например, Милица Пожарская, из рода тех самых князей Пожарских.

Так что культуры я поднабрался, стажировку в Большом театре проходил. Два года проучился как станковист, затем ушел в театральные художники.

Первым спектаклем была опера «Фра-Дьяволо». Помог советами отец, и да, эскизы похвалили. До этого меня папа в Ташкент возил в 1966 году. Мы ставили «В ночь лунного затмения». Там как раз землетрясение случилось. Но премьеру в драмтеатре имени Хамзы не отменили. Идет действие, луну затягивает черным, и вдруг как начало трясти, штукатурка сыплется. Вот это «спецэффект» был!

В первые годы работы в театре дали мне оформлять «Фауста». Подошел я к делу серьезно, с философией, как того и требовала тема вечности и бессмертия души. Изучал гравюры Дюрера, костюмы ландскнехтов. Станок у меня там даже ездил, механизмов, конечно, современных не было. Мы нанимали одного мужичка, он с помощью велосипедной передачи все это и передвигал — за бутылку. Вперед выдвинул — бутылка, обратно задвинул — еще одна.

Я счастлив тем, что застал старую Уфу, которой нынче становится все меньше. У меня же она осталась не только на картинах, но и в воспоминаниях детства: я жил в комнатушке с печкой, бабушка просыпалась пораньше, чтобы ее растопить, за водой ходили на колонку. Я тоже помогал — с бидончиком. Это все во мне живо, мне это интересно, отсюда и темы: а не изобразить ли мне того себя, из детства, колющего дрова. У вдохновения должен быть запах. Для меня это запах тех дров, запах детства, память детства…