Пройти по жизни, не потеряв себя

Проект, показанный на различных фестивалях, обрел немало поклонников, приобщилась к нему и Башкирия: в Благовещенском ДК прошел спектакль, срежиссированный и сыгранный Дмитрием Сердюком «Ахматова. Свидетель».

Жизнь продолжается, судьба закончилась

- Ваш спектакль заканчивается горькими словами Анны Андреевны о невостребованности ее стихов. Это вы про сегодня?

- Если у вас возникает такая параллель, я безумно рад этому. Но на самом деле я бы так не сказал: стихи нужны и я тому свидетель. Я много езжу с этой программой по всей стране, вижу людей, увлеченных стихами. Нельзя же ориентироваться только на московскую публику. Когда я читаю стихи в небольших городах, сразу чувствую отклик.

Как родился этот спектакль? Я сам с детства очень люблю стихи. Художественный руководитель Театра Наций Евгений Миронов вместе с Романом Должанским (зам.худрука) придумали цикл вечеров. Начинал его Авангард Леонтьев, прекрасно читающий русскую классику. Но я ориентировался на своих сверстников, молодых ребят. Выйти и просто читать для них – неинтересно. Вы видели, что в зале сидели ребята, которым было скучно. Это нормально: значит, я не зацепил. Хотя ход придумал своеобразный: где-то это песни, где-то гитара как персонаж спектакля дополняет историю, идет придуманный мной видеоряд. Сначала у меня появился Бродский: «Лица необщим выраженьем», а потом Ахматова.

- По какому принципу выстраивается этот цикл?

- Я думаю, нельзя читать стихи по распределению, как тебе дают роль в спектакле. Это ведь не драматический театр – другой жанр. И он несправедливо забыт, к сожалению. Раньше был замечательный Михаил Козаков, сейчас, слава Богу, есть Алла Демидова, магически читающая стихи. Но, по-крупному - это умирающий жанр и мне самому интересно затащить мое поколение в этот мир поэзии.

- Вы не думали о том, кто станет следующим в вашем цикле?

- Я думаю, что в театре мне разрешили бы поставить еще один спектакль. Но я сам так не могу. Программу по Бродскому придумывал не один год, "Ахматова. Свидетель" появилась довольно быстро, но я затратил очень много сил. Родится что-то, придет сверху – значит, сделаю.

- Для вас легче играть в моноспектакле, не подлаживаясь к партнеру, или тяжелее – не за кого спрятаться?

- Это по-другому. Не могу сказать, легче или тяжелее. Да и спрятаться за партнера все равно нельзя – зрителя не обманешь. Тут другая история: ты выходишь один на один со зрителями и либо берешь на себя их внимание либо нет. У меня были моменты, когда я понимал: не случилось, значит, сегодня не пошли за мной зрители.

- Как вы думаете, за что люди любят стихи?

- Бродский в своей Нобелевской лекции прекрасно сказал о том, что существует три метода познания: аналитический, интуитивный и метод, которым пользовались библейские пророки - посредством откровения. Отличие поэзии от прочих форм литературы в том,что она пользуется сразу всеми тремя.Человек садится и пишет стихи. Как? – Это тайна. Это колоссальный ускоритель сознания, мышления, мироощущения. Когда я готовил спектакль, нашел воспоминания так называемых литературных секретарей Ахматовой о том, что она не писала стихов, она их записывала. Стихи – тайна. Поэты – люди, которые владеют чем-то, чем не владеем мы. За это их и любят люди: тайна всегда притягательна. Самое интересное, что может быть - тайна таланта.

- Вас называют одним из самых многообещающих молодых артистов. Что вы хотите принести в мир через свою профессию?

- Принести в мир я ничего не хочу, я хочу себя развить и сохранить. Если мне это удастся, то, может быть, что-то хорошее из моей жизни и получится, хотя бы пример для подражания. Предназначение человека надо сначала разгадать, а это сможет не каждый человек, даже если потратит на это всю свою жизнь. Я очень люблю слова, сказанные конферансье Балиевым: "Счастливы угадавшие свое призвание".

Был период в моей жизни, когда мне настолько нравилось православное богослужение, что я всерьез подумывал связать свою жизнь с миром духовных служителей. Но победил театр, и я работаю в нем - не люблю слово «служить».

Я никогда не скажу, что у меня есть какая-то миссия. Самому бы пройти по жизни так, чтобы потом не стыдно было, не потерять себя. Это ведь за секунду происходит, и нет человека. А сам человек этого не замечает и продолжает жить.

Есть такая фраза: «Жизнь продолжается, судьба закончилась». А еще я видел, как забирают талант. Все это из мелочей состоит: там соврал, тут за деньги продался. И все – человек потерян. Поэтому – никакого мессианства и приношения в мир.

Театр – это артист, образ, зритель. И бог.

- У вас роли самые разноплановые, в том числе и в детских спектаклях. Есть ли у актера амплуа?

- Амплуа удобно для педагогов в театральных институтах. Я закончил ГИТИС мастерскую Сергея Голомазова и счастлив называть себя его учеником. Когда человек поступает в театральный институт, педагоги на какое-то время дают амплуа своим студентам: герой, романтический герой, социальный, характерный… Так выпало, что я был героем-неврастеником. Потом, если человек растет в своей профессии, он уходит от понятия амплуа. Не надо за это держаться.

Есть еще такая штука: актер взрослеет и переходит в другое амплуа, где его ждут другие роли. Слава богу, если ты поиграл Ромео, а потом естественно перешел на Городничего. Но некоторые артисты хотят остаться Хлестаковыми, а актрисы – Джульеттами. Это в русском театре, к сожалению, любят.

В европейских театрах этого нет. Там много чему можно поучиться. У них нет понятия примы, ведущего артиста, премьера театра, да и вообще репертура. Сейчас московские театры тоже уходят от репертуарной системы. Думаю, останется Малый театр как фундамент, краеугольный камень русского психологического театра.

- А МХАТ?

- А он всегда был новаторским. Его так придумали Константин Станиславский и Владимир Немирович-Данченко. Вообще у театра небольшой запас времени – лет десять. «Современник» Ефремова, «Таганка» Любимова ярко горели лет 10-12. А потом все проходило. Либо должна приходить молодежь, либо театр должен менять направление работы.

- К слову о Ромео: вы играли Дездемону в «Отелло». Это была отсылка к шекспировскому «Глобусу»?

- Абсолютно. Я ведь и в спектакле по стихам Ахматовой говорю от имени Анны Андреевны, и это никого не смущает. А тут мы просто поигрались в шекспировский театр. Спектакль еще жив. Отелло играет Максим Аверин. Я – Дездемону. Всего заняты пять мужчин. Это классическая постановка времен Шекспира.

Дело ведь не в том, кто кого играет, дело в том, что ты хочешь сказать, трогает ли роль тебя. Если да – то можно заполучить зрителей и передать какое-то знание.

- Вы принципиально избегаете кинематографа?

- Нет, но и не гонюсь за ним запыхавшись.Я никогда не выйду читать Ахматову, если позволю себе закрыть глаза на какой-то проходной момент: ай, прочитаю сценарий, выучу текст, сыграю.

Я снимался в роли Петра III в исторической картине, скоро выйдет ещё одна историческая картина, где я сыграл револионера. Но часто я вижу в киноактерах какую-то ряженность а не образ. Надевают костюмы, парики, не самый удачные кстати, а глаза сегодняшние. Не успел татуировку замазать – а уже в погонах солдата императорской армии .

Театр – это другое. Мы не лукавим. Кино – это ты и камера. А театр – это артист, образ, зритель. И бог, как говорит Алла Демидова. Правда, она еще круче говорит, не беря в расчет даже зрителя: есть она и бог. Но позволить себе так сказать может только она.

Думаю, чем лучше артист в театре, тем хуже он в кино: в театре у него есть три - четыре месяца, а то и полгода. За это время он может придумать себе образ, отойти от него, еще набросать каких-то красок, отказаться. Появляется грим. Это другая жизнь! Мы более честны: мы – лицедеи, мы играем.

- Состоялся ли спектакль «Иванов» с французским режиссером Люком Бонди?

- К сожалению, нет. Бонди не стало. Это был прекрасный режиссер, художественный руководитель парижского театра Одеон, главного драмтеатра Парижа. В Москве он провел большой кастинг, отобрал себе актеров. Но премьера спектакля «Иванов» состоялась и режиссером выступил Тимофей Кулябин.Это для Театра Наций был исторический момент: впервые эта пьеса была представлена публике в Театре Корша, где расположен сейчас Театр Наций.

Что касается западных режиссеров, то мне очень повезло: я работал с Робертом Уилсоном, который впервые поставил свой драматический спектакль в России взяв сказки Пушкина. В "Сказках Пушкина" я играю роль Рассказчика. А сейчас Театр Наций работает над новым спектаклем «Мастер и Маргарита» с легендарным Робером Лепажем. Это масштабный проект Театра Наций, репетиции проходят и в Канаде и в Москве. Как сказал сам Робер: «Чувствую запах хорошего спектакля».Дай Бог

Власть и художник

- Вам приходилось ломать себя для роли?

- Это было один раз и никогда больше не повторится. Мне очень тяжело было репетировать. Это был прекрасный роман, но инсценировка была не проработана. Я пришел к художественному руководителю Сергею Голомазову и сказал: «Не могу». До премьеры оставалось совсем немного времени и Сергей Анатольевич убедил меня выпустить спектакль. Я мучился два или три года, пока шел спектакль. Бывало, шел в театр и думал: «Может быть, он сегодня сгорит?». Нет, не сгорел.

- В одном интервью вы говорили, что Тарковский, Виктюк работают вопреки, через протест. То есть власть и художник – вещи несовместные?

- Виктюк вообще игрок, тема всей его театральной жизни, его спектаклей – тема власти и художника. Я счастлив нашему общению по сей день. Считаю его своим учителем и очень близким мне человеком. Я родился в Харькове, он – во Львове. Всякий раз встречаясь мы говорим на украинском языке. Он мне сказал: «Сына, как-то хитро надо прожить под дурака. Как я. Пиджачок красивый, штанишки купи для отвлечения, а сам дело делай." Вот он так сумел прожить не потеряв себя и ещё театр получил.

- Вы говорили, что у этих режиссеров есть внутренняя свобода. Но не должен ли быть еще и внутренний цензор, чтобы эта свобода не завела в тупик?

- Обязательно, но только внутренний. Внешний мы уже прочувствовали. У художника должна быть внутренняя культура, самоцензура, он сам должен включать мозги и не провоцировать ради провокации. Уж слишком много сейчас скандалов, связанных с театром. Должна быть еще цеховая солидарность, о которой говорил Константин Аркадьевич Райкин. Нельзя плевать друг на друга в своем цеху, указывая лишь на художественные недостатки постановок.

- Современный театр нередко строится на эпатаже. Чего бы вы не допустили на сцене?

- Мне ничего такого не предлагали. Есть же еще понятие «мое», «не мое». Я, например, видел спектакли скандального вроде бы Константина Богомолова, совершенно не мои. Но видел еще удивительную постановку «Юбилей ювелира» с Олегом Табаковым и Натальей Теняковой. Глаз не оторвать! Или же его "Бориса Годунова", который имел своего зрителя, с прекрасными актерским работами Александра Збруева, Виктора Вержбицкого. У каждого спектакля – свой зритель. И он – не дурак. Есть в Москве так называемые эпатажные спектакли, а залы пустые.

- Вы как-то говорили, что люди приходят в театр, чтобы получить небольшую порцию смерти. Театр – это нечто загадочное и волшебное, равно, как и смерть. А почему не за порцией радости, счастья?

- Это как относиться к смерти. Отец Александр Мень говорил о том, что смерть для человека – это, конечно, катастрофа, но под каким углом рассматривать это явление? Есть еще книга Реймонда Моуди, который записывал воспоминания людей, испытавших клиническую смерть. Это тайна, которую мы сможем разгадать, только когда сами пройдем через это.

В радости нет чего-то монументального, величественного что ли. Радость в жизни приходит и уходит. Нельзя сказать: «Я был счастлив всю жизнь». Она одномоментна: родился сын, выпустил спектакль, оправился от болезни, влюбился или наоборот счастлив,что разлюбил. Это вспышки счастья, вспышки памяти. Смерть – огромна, это театральный образ. Это проводник, через который к нам приходит радость от соприкосновения с искусством.