«Безродный» Неманя

IV Международный фестиваль искусств «Сердце Евразии» прошел в этом году с особым размахом. Не последнюю скрипку на грандиозном гала-концерте, завершающем форум, сыграли в буквальном смысле слова культовый режиссер, сценарист, музыкант Эмир Кустурица и его группа The No Smoking Orchestra. Фирменной фишкой музицирующего кинематографиста, прямо-таки излучающего буйную энергию народных мелодий, сдобренных собственными импровизациями, давно стало вовлечение публики в действо: на концертах Кустурицы она на месте не сидит — раз играет музыка, надо танцевать.

Не стал исключением и петербургский фестиваль «ЭтоЭТно», на который маэстро плавно перекочевал из Уфы и зажег прямо на песке у Петропавловской крепости. С журналистами он, правда, был более серьезен и сдержан. Тем более, на встрече с ними его наградили орденом, посвященным памяти Николая II и его семьи, сделанным мастерами Петербурга по заказу митрополита Черногорского.

Снять кино, написать книгу, построить деревню

— Этника сейчас чрезвычайно популярна в мире, в том числе и в музыке. В чем изюминка вашего ансамбля?

— Уникальность нашего коллектива в том, что мы играем этнические мелодии и рок-н-ролл, которые никогда не дружили. Вообще, в наших творениях намешано много всего: от музыки Рима до Москвы, от Индии до Узбекистана.

Главный же принцип нашего творчества — хороший вкус. Иногда пишут, что мой ансамбль играет фолк-бэнд. Это не так. Понятие «фолк», к сожалению, сейчас нивелировано, это лишь копия аутентичной музыки. Фолк — музыка больше всего американская.

Нас можно назвать психиатрами: мы работаем, чтобы душам людей было комфортно. Почти 20 лет мы играем музыку, практически записанную в одном альбоме. Больше двух лет такие группы не живут. А мы живы, потому что нам хорошо на сцене, и мы делаем все, чтобы так же было и людям, пришедшим на наш концерт.

— Однако известны вы стали прежде всего как режиссер. Сегодня вам что ближе: кино, музыка или литература — у вас уже вышло три книги?

— Играть — это радость, а вот снимать фильм — тяжкий труд. Тем более сейчас кинематографисты заговорили на другом языке — языке рекламы. Это не для меня.
Я еще и сельским хозяйством занимаюсь, и город построил. Ну не город — Дрвенград, за который получил архитектурную премию Филиппа Ротье. Мне это место понравилось, еще когда я снимал «Жизнь как чудо». А захотел что-то построить, когда стал вроде как бездомным. Мой настоящий дом остался в Сараево, его больше нет — сожгли. Туда я не вернусь.

Дрвенград полностью построен из дерева. В общем-то, это больше туристический объект, но там есть православная церковь, музей, библиотека, кинотеатр. Улицы я назвал в честь людей, которыми восхищаюсь, — Николы Теслы, Федерико Феллини, Ингмара Бергмана, Брюса Ли, Андрея Тарковского, Джека Николсона. Собираюсь поставить там памятник в натуральную величину Джонни Деппу, которого снимал в «Аризонской мечте».

А еще там больше десяти лет проводится Международный фестиваль кино и музыки «Кустендорф». На нем уже выступали Денис Мацуев, Валерий Гергиев.

— Так что вы все же выбираете сейчас: тяжкий труд — кино или радость — музыку?

— Сейчас готовлюсь снимать в Казахстане ленту «Белое облако Чингисхана» по произведению Чингиза Айтматова. Практически все готово к съемкам. Я выбрал именно этот сюжет, потому что он показался мне похожим на сказку. Сказку, в которой все необыкновенно. На Западе Чингисхана считают диким человеком, но я много читал о нем и понял, что это неправда. Почему Чингисхан? Перед ним всегда стоял трудный моральный выбор, о котором так хорошо написал Чингиз Айтматов. Когда я читал книги о Чингисхане, то понял, что Запад никогда не обходился без богатств Востока.

Достоевский по-китайски

— Вы часто бываете в России. Нет ли желания снять фильм о ней?

— Желание-то есть. Например, экранизировать «Героя нашего времени» Лермонтова и посвятить его войне в Сирии. Но, скорее всего, это будет фильм по Достоевскому. Американцы провели такое исследование: выбирали лучшего писателя всех времен и народов. Первое место занял Лев Толстой. Достоевского нет вообще. Думаю, им непонятно глубокое проникновение Федора Михайловича в человеческую душу. Я не хочу сказать ничего плохого о Толстом, но у Достоевского мы открываем душу человека, его возможности. Он разговаривает с нами и сегодня на современном языке.

Я хочу снять некий симбиоз «Преступления и наказания» и «Идиота». Но сделать это модерново — буду снимать в Китае интересную историю о крахе морали в современном китайском обществе. Тут я как раз и вспомню свои литературные опыты. 20 лет назад написал свою первую книгу, теперь пишу сценарий. У меня трагедия заканчивается победой добра.

— Многие ваши фильмы по жанру — трагикомедия. Какие события в вашей жизни научили вас такому мироощущению, умению видеть одновременно и печальное, и смешное?

— Это уже было. У Гоголя, Чехова, Лермонтова, многих русских писателей. А у меня такое умение пришло вместе с профессией. Мои истории всегда связаны с моралью, семьей, любовью. И всегда исходной точкой является трагикомедия.
Кино — очень энергозатратный и сложноконтролируемый процесс. Книги можно писать одному, музыку тоже, но кино — это прежде всего много людей. Когда нахожусь на съемочной площадке, вот тогда я как раз Чингисхан: тиран по отношению и к другим, и к себе. Демократии в процессе съемки быть не может. Только режиссер видит почти все, что получится в итоге.

Все просто: я хочу создавать шедевры, хочу, чтобы каждый кадр был шедевром. В фильме примерно две тысячи кадров. Значит, мне нужно две тысячи шедевров. Нервы сдают, я кричу и ругаюсь.

— Есть мнение, что творческий человек всю жизнь так или иначе воплощает в своих произведениях одну идею. Есть ли такая у вас?

— Какой-то одной нет. Самым важным моментом для меня был период, когда я окончил Академию исполнительских искусств в Праге, выпускником которой, кстати, был Милош Форман, и снял первый фильм. Тогда я технически понял, как вообще снимается кино. А что касается идеи, смысла, то любовь — единственная мотивация жизни, единственный ее смысл. Даже скажу больше: я и работаю только на нее.

Смокинг для Кустурицы

— В последние годы наблюдается невероятный всплеск интереса к балканской музыке. Вы чувствуете свою заслугу в этом как музыкант?

— Нет, скорее как режиссер. Если бы не было лент «Белая кошка, черный кот», «Андеграунд», эту музыку вряд ли кто знал. Наша компания маленькая, и средств на раскрутку нет. Наша реклама — это наша музыка. И фильмы.

— Судя по вашим фильмам, да и по музыке, вы неравнодушны к цыганам. Они частые герои ваших фильмов, а в ваших мелодиях есть что-то от их печали и буйного веселья.

— В Сараево я рос по соседству с цыганской общиной. У них была та свобода, которая была невозможна для нас, тогда еще маленьких: мой отец-чиновник был очень строгим. А цыганская музыка очень эклектична, в ней все — от Баха до восточной меланхолии, от оперы до рока.

Они совершенно особые люди, маргиналы. Для них существуют только деньги, любовь, семья. Ничего лишнего. А я их обожаю, они не участвуют в этой нашей запрограммированной жизни.

Для меня счастье и свобода — понятия равнозначные. Я снимаю те фильмы, которые хочу, а не те, которые заказывают продюсеры. Живу там, где хочу, — в городе своей мечты, который построил сам. Езжу куда захочу и когда захочу.

— Вы называете себя югославом, хотя сейчас такой национальности нет. Это своеобразная дань родине?

— Родители мои — босняки, дальние предки были православными сербами. Сам я в день святого Георгия в монастыре Савина принял православие под именем Неманя.
Я, честно говоря, не знаю, что такое родина. Я знаю, что такое моя земля, и всю жизнь буду помнить ее запах, звук опадающих листьев, прикосновение к знакомым и любимым предметам. Это то, что мир сейчас безу­держно теряет и что мне хочется хоть чуть-чуть, хоть как-то вернуть — эмоциональную память.

— Рассказывают байку о том, что на званом ужине Каннского фестиваля, на котором вы представляли свой фильм, были дамы в бриллиантах, мужчины в смокингах, а вы сильно выделялись среди этой публики…

— Я был там много раз, побеждал. Победа мною запланирована не была. И смокинг тоже.