Иные миры Валерия Гринькова

Верно говорят, что женщина любит ушами. От глубокого, чуть хрипловатого баритона народного артиста РБ Валерия Гринькова по коже бегут мурашки, как-то пропадает суть разговора, и хочется услышать, скажем, сонет Шекспира. Между тем в Русском драмтеатре, где артист, отметивший недавно 70-летие, играет вот уже около 30 лет, в его репертуаре роли самого разного характера. И столь узнаваемый голос никак не мешает ему открывать зрителям многочисленные грани своего таланта.

Высший пилотаж актёра

— Вы родились в замечательном театральном городе Свердловске. Атмосфера его подействовала или что еще — почему вы в актеры подались?

— Случайно. Я ведь даже в школьной самодеятельности не участвовал. От всего этакого был страшно далек: заканчивал школу с физико-математическим уклоном, честно собирался в химико-технологический институт. Друг мой поступал в театральное училище. Я пошел за компанию, морально поддержать. Захожу в училище. Народу! Человек двести на место. Кто бледный, кто раскрасневшийся, что-то бормочут.

Может, я такой впечатлительный, но только эта атмосфера меня зацепила. Дома на меня никто не давил, и я просто переправил документы в училище. Мой друг срезался на втором туре.

Экзаменаторы не столько даже слушают басни да прозу, сколько смотрят, насколько человек органичен, свободен, велик ли его словарный запас. Помню, мне дали спичечный коробок: «Опиши». Мне это глупым показалось: ну, коробок и коробок. Я его взял да и выбросил. Экзаменаторы расхохотались. Оценили, видимо, непосредственность.

Там учеба пошла. В театры ходили, смотрели на больших мастеров. Тогда казалось: что за ерунда, чем уж они такие великие, и я так могу. И только потом, когда приходишь работать в театр, понимаешь, что ничего не умеешь. А вот их кажущаяся простота и есть высший пилотаж, мастерство, к которому надо стремиться.

— Свердловское училище считалось одним из лучших. А почему?

— Прежде всего из-за педагогов, это были легендарные люди. Атмосфера там была истинно творческой, в ней воспитывались люди, имена которых известны всей стране: Сережа Арцыбашев, например, Коля Коляда. Причем все они не просто состоялись — они пошли дальше, опережая время.

— Вспомните свою первую большую роль в театре.

— После окончания училища мы уехали открывать русский театр в славный казахский город Талды-Курган. Там были ребята и из других городов: получилось, что вся труппа — практически ровесники, не было звезд. Мы с казахским театром сосуществовали в одном здании, играли попеременно по три дня. А роль была из какой-то старой советской пьесы, я уже не очень-то и помню.

Тут какая штука: у такого театра своя специфика. Мы в нашем республиканском годами играем спектакли, у нас большой репертуар и практически постоянно заполненный зал, а в небольших городах существование другое: новые спектакли надо ставить почти каждый месяц. Это как в кинопрокате. Постановка идет пять-семь раз. И все, зритель кончился, уже надо ставить новый. Потогонная система.

— Но ведь это очень тяжело психологически.

— Очень. И качество, наверное, было ужасное. И это неправильно. Но мы научились быстро усваивать текст, мгновенно реагировать на перемены.

— Через 11 лет вы приехали в Уфу. И остались. Как это получилось — вы же кроме Талды-Кургана и в других театрах играли?

— Мы еще в Семипалатинске играли — довольно крупный город, почти русский. Впервые в жизни я там увидел степь. И обалдел — это как море. Насколько хватает глаз до горизонта ровная, как стол, земля. А когда зацветают маки и тюльпаны — вообще глаз не оторвать.

Надо сказать, жена моя (мы в училище познакомились) родом из Октябрьского. И как отпуск, мы на море съездим и обязательно — к моим родным в Свердловск и к ее — в Октябрьский. Прилетали, садились в автобус и ехали по Башкирии. И я все наглядеться не мог: такая кудрявая природа, спуски, подъемы, поля — какое-то райское место. А еще мне нравилось, что отсюда и до моих родных рукой подать. Билет на самолет 13 рублей стоил. Мы поговорили, списались с театром и получили телеграмму: «Приглашаем на просмотр». Опять на самолет, показались, улетели. И снова телеграмма: «Приглашаем на работу, оплачиваем проезд и провоз багажа, жилье предоставляем».

— Коммунизм!

— Так и есть: поэтому, наверное, актеры мобильнее были. Да и мы не были тогда бытом обременены: собраться — только подпоясаться. Поселили в Глумилино, недалеко от театра. В Русдраме шла репетиция «Матросской тишины», мы получили там роли — так и стали уфимцами.

Главный индикатор

— Как вас труппа приняла?

— Очень хорошо. Она, конечно, здесь специфическая: почти все здесь выпускники Уфимского института искусств. Но при этом театр не был, как говорят, «террариумом единомышленников».

— Не один артист жаловался на то, что ныне режиссерам нужны не столько талантливые, сколько послушные актеры. Так ли это?

— Не может быть только театра режиссерского или только актерского. Это возможно отчасти только в кино. Кино — жесткая структура. И там действительно превалирует мнение режиссера: он видит всю картинку в целом, и не актеру ее разрушать. Недаром на съемочной площадке «Андрея Рублева» Быков постоянно сталкивался с Тарковским и в результате роль свою практически создал сам. Как говорят, кино — это клей и ножницы. Сделал 150 дублей, выбрал самый удачный.

Театр же — это здесь и сейчас. Ты доверяешь режиссеру, он советуется с тобой. Спектакль — это не просто техническая вещь: встал, сказал, ушел. Возникает некая аура, которую нельзя потрогать: вдруг ты перемещаешься во времени и в чужое тело. А когда все заканчивается, выныриваешь обратно. Этого не испытать ни в какой другой профессии.

— А выныриваете легко?

— По-разному, это от роли зависит. Бывает, разгримировался, переоделся и ушел. А бывает: сидишь тупо в гримерке, фокусируешься на обстановке и потихоньку возвращаешься. Вроде годами играешь одну роль, но мы живые люди — как ни абстрагируйся, все равно все сюда несешь. Поэтому каждый спектакль — другой. Где-то и ломаешь себя.

В Семипалатинске я перед спектаклем получил телеграмму о смерти бабушки. А мне на сцену, да еще постановка какая-то — разлюли-малина. Такие вещи просто рвут душу на части. К счастью, такое бывает редко. В основном это нормальное существование нормального человека, который занимается любимым делом.

— Когда вы довольны своей игрой?

— Главный индикатор — это, конечно, зрители. Можно думать, как ты гениально играешь, кураж, тебя несет. А краем уха слышишь — в зале нет адекватной реакции. Значит, несло не туда. Тут опыт нужен. В книге Шаляпина «Маска и душа» есть такой эпизод: он пел какую-то арию и плакал. А зал сидит мертвый. Да как же, я переживаю, умираю. А потом дошло: это не я должен рыдать, а зрители.

— О вас в энциклопедии пишут: «актер разностороннего дарования, широкого диапазона, яркого темперамента». Насчет разносторонности — так должно быть у актера амплуа или нет?

— Амплуа существует, но не в том понимании, как это было раньше: комик, трагик, герой-любовник. Сегодня есть внутренняя предрасположенность актера к какому-либо амплуа. Оно присутствует и в самих ролях, особенно в классических пьесах: Счастливцев и Несчастливцев.

Сейчас так уже не сочиняют, поэтому актер должен уметь играть все. Хотя я не люблю выражения «синтетический актер», «синтетический» — значит, искусственный. Кроме того, играешь злодея, значит, надо искать в нем что-то доброе, а играешь героя, ищешь в нем какой-то изъян. Потому что все мы не идеальны. Идеальность будет неправдой. Я играл все: от трагедии до Карлсона, до мистера Уилли в «№ 13» — спектакль шел 10 лет, аншлаги, полный хохочущий зал, а я со сцены уходил только в антракте. У меня было сто листов текста. Как я его выучил — не понимаю.

Сейчас с удовольствием играю Крота в мюзикле «Дюймовочка и Принц». Мы вообще театр немузыкальный, но вот «Голубую камею» Брейтбург впервые у нас поставил. Жесточайший был отбор, весь театр битком набит соискателями. Я долго открещивался от роли: «Я актер непоющий!», а им типаж именно такой нужен был. Ну, спел две строчки какой-то русской народной песни. Меня утвердили. Ох, это было азартно — я же такого никогда не делал.

Конечно, можно почивать на лаврах, ну, сыграть рольку на три слова, чего корячиться. Но у меня даже мысли такой не возникает. Пока есть интерес, азарт, человек живет. Когда наступает равнодушие ко всему, надо ложиться и помирать. Так что, быть может, мой «Гамлет» еще впереди. Пока я надеюсь, чего-то жду, я жив, если эта энергетика пропадет, тогда все: я старик.

Как интересно почистить картошку

— У вас действительно красивый голос. Почему поете так мало?

— Я не вокалист. Не тянет. Пусть это будет моим хобби. Я считаю, надо заниматься тем, что делаешь хорошо.

Я хорошо умею заниматься с детьми, поэтому у меня студии в лицее № 6, в БГМУ и в гимназии № 39 — французский театр. Умею ставить спектакли, позиционировать их: мы на всех конкурсах берем Гран-при. 24 апреля возил своих детей в Марсель. Мы уже в четвертый раз были во Франции. За это мне не стыдно, это я умею. Регулярно выпускаю по два спектакля в год вот уже 20 лет.

— Чему вы учите ваших актеров?

— Знаете, я не готовлю артистов, наоборот, отговариваю: это безумно сложная профессия. Конечно, есть человек десять, которые куда-то поступили, но не это главное: я учу их умению выслушать собеседника, выразить свои мысли, умению сопереживать. Многие мои выпускники работают в самых разных сферах. И все они состоялись. Оканчивают школу, идут в вуз, они и там заметны.

Родители после спектаклей удивляются: «Я не узнаю свою девочку!» Ну, это ли не счастье — когда они по-другому начинают смотреть на своих детей.

Когда-то, в 90-е годы, я начинал работать на радио «Шарк». Проводил массу кастингов: повалила молодежь, которой даже деньги не нужны были, а нужна была слава: чтобы сидеть у микрофона и все тебя слышали. Все давно уже лопнуло, а ребятки мои стали признанными диджеями на радиостанциях.

— Что вам давали эти радиозанятия, вспомним еще и кулинарные программы, обозрения музыкальные?

— А интересно. Я готовить, конечно, не умею. И не надо. Моя задача была — за что руководство поругивало — раскрутить своего собеседника. Чего стоять и говорить только о том, как картошку чистить. «Но это кулинарная программа», — возражали мне. Зато ее смотрели. И сейчас я в магазин захожу — а сколько уж лет прошло, — меня узнают: «Это же вы «Темле» вели!». И «Уфимский тракт», лет десять как закрытый, помнят, все ждут продолжения.

— За то время, что вы работаете в театре, изменился ли он?

— Конечно, он меняется, как и жизнь вокруг. Это изменение не со знаком «плюс» или «минус». Это жизнь. Быть может, раньше было больше пафоса — но тогда была такая манера игры. Как знаменита была Алла Тарасова — сейчас ее невозможно слушать, а когда-то все ахали. Ныне все проще, органичнее.

— Как вы относитесь к экспериментам в театре?

— Спокойно. Ярчайший пример — театр Коляды. Сам пишет, сам режиссирует, у него много пьес и классического репертуара. Его постановки несравнимы ни с чем — настолько у него образный, ассоциативный театр.

Вот сидит в зале тысяча человек, и тысяча человек смотрит один спектакль. Для меня ценно, когда каждый из них видит свой спектакль. У каждого своя ассоциация. Этим и отличаются постановки Коляды. В «Ревизоре», к примеру, сцена покрыта грязью, по которой шлепают артисты. Этой же грязью Хлестаков мажет губернаторшу и ее дочку. Коляду или ненавидят, или любят до конца. Равнодушных нет. И всегда аншлаг. Безо всяких современных технологий.

А в Уфе, к сожалению, «настоящих буйных мало», не хватает смелости на такие постановки.

— Театр — это…

— Артист в театре что делает? Играет. В любом возрасте. Он что, впал в детство? Нет — он занимается творчеством. Творит. Сразу напрашиваются ассоциации с сотворением Земли. Бог тоже занимался творчеством. Не хочу ни в коем случае ставить знак равенства, но и мы делаем то же самое: мы творим для зрителя иные миры.