Зигзаги судьбы Расуля Карабулатова

Весной этого года федеральная служба интеллектуальной собственности зарегистрировала документ, согласно которому местом происхождения курая является Башкирия. Большой знаток национальной культуры директор галереи «Урал» Карима Кайдалова считает: «Курай — это вопрос национальной идентичности, это больше, чем бренд, больше, чем инструмент, — это национальный характер. Название инструмента вызывает однозначные ассоциации — Башкирия, башкиры».

Народный артист РБ, кураист Расуль Карабулатов — о любимом инструменте, сюрпризах судьбы и культурном интернационале.

Курай, он же каргы-тюйдюк

— Споры о национальной принадлежности курая не утихают. Наш неоспоримый аргумент: уральский реброплодник, из которого вырезали инструмент, растет только у нас, и то не во всех районах. По-вашему, стоило ли шум поднимать и что нам это дает?

— Этих споров, в принципе, и не должно быть. Инструмент, похожий на открытую продольную флейту, безусловно, есть у многих народов. Например, в Татарстане это сыбызгы. На Кавказе — адыгский камыль, в Сибири — тувинский шоор, у туркменов — каргы-тюйдюк.

А курай — это духовой музыкальный инструмент, изобретенный башкирами.

Я так понимаю, что принятое решение поднимет инструмент на новый уровень. А с ним и престиж республики.

— Только ли в реброплоднике уникальность нашего курая? Сейчас его делают из ветвей орешника, клена, калины, даже меди.

— Из реброплодника вырезают так называемый природный курай, на нем играли, когда не было мастеров по изготовлению инструмента. Первым мастером, взявшимся сделать курай из строганого шпона, в 80-е годы стал известный художник Вакиль Шугаюпов. Тогда его ноу-хау для музыкантов было просто потрясением. Природный курай очень хрупкий, быстро ломается, а его инструменты гораздо долговечнее.

— Сами вы как увлеклись кураем: на нем много играли в вашей родной деревне Средний Муйнак ?

— У нас в деревне на курае практически никто не играл. Односельчанин Хабир Хамидуллин кое-чему меня научил. Но я даже и не думал о профессии музыканта. Моей мечтой было стать вокалистом, эстрадным артистом. Мы с отцом решили, что как окончу восьмой класс, уедем в Уфу, и я поступлю в училище искусств.

Семья у меня музыкальная была: мама прекрасно пела, папа играл на мандолине, дедушка — на скрипке, он был талантливым самоучкой.

Существовала еще одна «страшная» причина того, что решил я покинуть родную деревню. Рос я шустрым пацаном, баламутил одноклассников. Педагогам со мной нелегко приходилось, сейчас я это хорошо понимаю. Одна наша учительница сказала: «Если вернешься в школу после восьмого класса, я директору ультиматум выдвину: или ты или я».

Но когда я приехал в Уфу, учиться вокалу меня не взяли — рано, сказали, переходный возраст, голос ломается. Мне же пятнадцать. Стоим мы с папой в коридоре, возвращаться не хочется, учительницу вспоминаю. И тут подходит к нам молодой человек, интересуется, чего стоим. А потом спрашивает: «Кураистом стать не хочешь?» Я не отказался. Он меня проверил на слух, показал кое-какие аккорды и оставил на час, сказав: «Научишься извлекать звуки — возьмем». Молодой человек оказался Ришатом Рахимовым (ныне народный артист РБ, известный кураист).

О чем жалею всю жизнь, так это о том, что не послушал в свое время преподавателя Флюру Нугуманову. Она предлагала взять меня на обучение вокалу, говорила, что данные есть. Куда там, мы уже себя звездами мнили — ездили на гастроли с группой «Караван-сарай», мне хотелось дальше с ними двигаться.

— Научить игре, наверное, может каждый хороший педагог, а что нужно, чтобы стать настоящим профессионалом?

— Как и спортсмен, музыкант все время над собой работать должен. А еще нужно больше слушать известных кураистов-импровизаторов Ишмуллу Дильмухаметова, Гату Сулейманова. Отрабатывать технику. Все-таки основа мастерства — традиционная игра. Особенно мне нравился стиль Гаты Сулейманова.

— Разве в игре на курае бывают разные стили?

— А как же! У каждого — свой. Горловое пение у Сулейманова одно, у Дильмухаметова — другое. Роберт Юлдашев, который много сделал для того, чтобы продемонстрировать огромные возможности курая, вывести его на мировую сцену, прекрасно владеет техникой игры. Он же кларнетист — техника у него отменная. Я больше тяготею к традиционной манере. Мы оба играем на курае, но мы — разные, конкуренции тут нет.

Был у меня такой случай: приехал из Москвы генерал, пригласили меня показать ему курай. Я современные мелодии сыграл, потом народные с горловым пением. Он послушал и сказал: «Сыграйте, пожалуйста, только народные». Вроде генерал, от музыки человек далекий…

К сожалению, нынешнее молодое поколение от традиции немного отошло. Уклон — в шоу.

Для чего Алмасу Амирову баян

— А вы, точнее, группа «Караван-сарай», у истоков которой вы стояли, похоже, были первыми, кто вывел курай на большую сцену и соединил с другими инструментами?

— Это был конец 80-х годов. Одновременно с нами синтезом игры на курае и других инструментах занялась группа «Аманат». На курае и раньше играли с оркестром, но очень редко и не на большой сцене, а в училище искусств. В основном это было исполнение башкирских народных песен, композиторы тогда практически ничего для нас не писали.

В конце 80-х такое сочетание было своего рода культурным шоком: инструментальный ансамбль — и курай! Даже для меня, музыканта, это было сложно представить. Первое выступление состоялось 6 марта в актовом зале института искусств. До этого мы прокатывали программу по районам, чтобы посмотреть, как среагируют зрители.

Очень благодарен тогдашнему министру культуры Халяфу Ишмуратову. Если бы не он, мы бы долго не продержались. Именно он устроил нашу группу в филармонию, и мы уже стали не просто кучкой бродячих студентов, а штатными сотрудниками. Благодаря ему приобрели аппаратуру, нам дали автобус, открыли студию.

— Получив музыкальное образование, вы пошли на театральный. Зачем?

— Я был колхозным стипендиатом и после училища работал директором ДК в родном селе. Молодой совсем был, шустрый: концерты, мероприятия, а осенью мама нашла объявление о спецнаборе на театральный факультет. Там не хватало юношей. Вот мы и пришли, я, Алмас Амиров, баянист из того же училища искусств. У Алмаса с поступлением вообще проблем не было: он в училище прославился как заядлый кавээнщик, участник разнообразных конкурсов. Я все думал: «И для чего ему баян?»

Я мечтал стать артистом, но таким, как Фидан Гафаров, — поющим актером. Учился не абы у кого — у Рифката Исрафилова, который вообще был в шоке от нашей бурной музыкальной деятельности.

Рифкат Вакилович относился к нашей затее настороженно, подозревая, что мы можем легко поступиться профессией актера и уйти «налево» — в музыку, как и случилось. Он очень не любил, когда кто-то ломал ему планы.

Я-то считал по молодости, что музыка — это мое увлечение, не больше. Но популярность, обрушившаяся на «Караван-сарай» в 90-х, все расставила по своим местам. Я долго скрывал истину от Исрафилова.

Курс вообще был сильный. И пятерых Исрафилов уже видел на сцене Башдрамы, меня в том числе. Он уже нам и роли подобрал на новый сезон. Я, конечно, долго потом извинялся, ходил в театр, но Рифкат Вакилович, похоже, обижен до сих пор.

— Тем не менее вы снимались в кино, играли в Молодежном театре. Не хотели бы вернуться на театральные подмостки?

— Тут как случилось: четыре года наша группа была очень популярной, а в 1994 году забуксовала на месте. Вроде как всего достигли и успокоились, а это смерть для творческого человека. Не было денег, а семью кормить надо. Тут меня и пригласил в Молодежку Азат Надыргулов. Театр был молодой, креативный, как и его коллектив.

Мне повезло, там я сыграл одну из самых интересных ролей — Салавата Юлаева в спектакле по пьесе Мустая Карима «Салават. Семь сновидений сквозь явь». Спектакль, я считаю, сложился. Параллельно пытался ездить на гастроли, но это было сложно. И из театра я ушел.

Мечтаешь о чём-то — делай!

— Сейчас вы — директор городского культурно-досугового центра. Должен ли быть директором творческий человек, не лучше ли менеджер, имеющий хорошую команду? В чем, по-вашему, задача такого центра: чаще всего их используют продюсерские компании для заезжих антреприз.

— В директора я не рвался, ездил на гастроли и ни о чем таком не помышлял.

Как-то мой хороший друг Хамит Мавлияров, тогда руководитель треста БНЗС, повез меня к месту, известному ныне как уфимский амфитеатр. Там стройка кипит, сваи забивают. Он показывает все, рассказывает. На следующий день история повторяется. Только с вопросом: «А ты случайно директором быть не хочешь?» А директором чего — здания Конгресс-холла даже в помине нет. Я стал отмахиваться. Он уговаривает: «Надо же жизнь когда-то менять». А чего мне менять: у меня все есть — музыка, курай мой. Но все решили за меня.

Помню первую оперативку: куртка рабочая, вагон. Из слов понятны только «кирпич», «раствор», «цемент». Остальное — ненормативная лексика. Я — в шоке. Ничего, привык, вник. Хамит долго прикалывался: «Ты лучший строитель среди кураистов и лучший кураист среди строителей».

Центр, директором которого я являюсь ныне, уникален. Второго такого в Башкирии нет. Хотя бы по количеству детей, занимающихся в наших кружках. А это две с половиной тысячи ребятишек. Иногда и до трех доходит. Наши кружковцы — это малыши от трех лет и энергичные люди серебряного возраста. Работает украинский хор «Кобзарь», ансамбль русской песни «Русь», эстрадно-музыкальная студия «Азым», в репертуаре которой — песни на русском, башкирском, татарском языках, народные песни, скетчи, образцовый детский ансамбль народного танца «Инзер», коллектив «Ориенталь» (восточные танцы). В общем, интернационал.

— Вам полвека: оглядываясь назад, что хотели бы поменять, что ждете впереди?

— Желание стать вокалистом осталось. Я думаю, у меня получилось бы. В ноябре будет юбилейный концерт, очень хочу спеть на нем дуэтом с дочкой.

А вообще, жизнь-то, оказывается, штука короткая, пролетает быстро. Нельзя упускать свою мечту. Мечтаешь о чем-то — делай! Упустишь момент — вернуть его будет сложно.