Взглянуть через щёлку на прошлое

Уфимцы с особым пристрастием принимали ленту Германа: все, что взросло на нашей почве, мы тут же воспринимаем как родное и гордимся далее. А именно в Уфе в 1941 году на улице Гоголя и появился на свет герой фильма, с режиссером которого журналистам посчастливилось пообщаться по скайпу после просмотра ленты.

— Почему в новом фильме вы обратились к образу Довлатова?

— Для нас было очень важно вернуться в то время. Это время молодости моих родителей, время невероятно живой жизни в Ленинграде, время выдающейся литературы. Да и сам по себе я человек, достаточно сильно устремленный в прошлое. После смерти отца, когда уже болела мама, для меня возвращение в детство было своего рода психотерапией.

Кроме того, я с нежностью отношусь к творчеству Довлатова, мне было очень обидно, что о нем не снимали фильмы. Это невероятно парадоксальная и прекрасная в своих парадоксах фигура: нежный, но служивший в зоне, выпивающий, но пытающийся этого не делать человек, в которого были влюблены все женщины, потому что он был таким неаполитанским красавцем, при этом в итоге он вернулся в семью.

Я не претендовал на отражение эпохи, на отражение личности человека. Не хотел брать большой промежуток времени — это не для Довлатова. Эти шесть дней — щелка, через которую мы заглянули в то время. Через которую, кстати, много не увидишь.

— Не мешал ли вам Лентулов — прообраз Довлатова из ленты Говорухина «Конец прекрасной эпохи»? У вас Довлатов все же «недомачо».

— Мне кажется, что надо разделять Довлатова, которого мы знаем по книгам, и Довлатова настоящего. Это как Чаплин на экране и Чаплин в жизни. И мне почему-то кажется, что история про то, что он — мачо, несколько преувеличена. Занимаясь документальными изысканиями, я не нашел подтверждения его невероятной агрессивности, бойцовости. Скорее, наоборот. Мы понимали, что у людей — свое представление о нем, не совпадающее с нашим. Но мы следовали своему образу. Вот мой папа — здоровый такой был, боксер. Рассказывал, что на съемках был этаким берсерком, бегал за людьми с лопатами. А в жизни он был совсем не таким — он был часто неуверенным в себе, нежным, обидчивым. Когда запретили «Лапшина», все его бросили, и никто не позвонил на день рождения, он три месяца пролежал на даче лицом к стене.

— Как вы нашли исполнителя главной роли Милана Марича?

— Кастинг был очень долгим, и мы уже отчаялись. Искали в России, но не находили достоверности. Ходили уже слухи, что мы точно выбрали Козловского, Максима Виторгана, Дюжева. Дюжев — милейший, интеллигентнейший человек, но не совсем Довлатов. И мы обратили взоры за границу. Искали не просто хорошего актера, похожего на Довлатова. Были в Израиле, Армении, Азербайджане, Польше. Приехали в Сербию. Нашли Милана. И быстро поняли, что он — большой, невероятно тонкий, прекрасный артист. Он и так был похож, а мы его еще и откармливали салом, чтобы он не был таким мускулистым, молодым Брэдом Питтом.

По-русски он не говорил, читал запоем Довлатова, ел у нас плохую пищу и так вызревал.

— В ваш фильм как-то удачно из ленты Говорухина перекочевала Светлана Ходченкова…

— Говорухин с самого начала нам объяснил, что фильм у нас будет плохой и почему-то начал всячески приватизировать Довлатова. Я специально его фильм не смотрел, чтобы не давать себе возможности агрессивно отвечать. Поэтому был не в курсе, что Ходченкова снималась у Говорухина. Она очень нравится мне как актриса и в нашем фильме была к месту. Так что никаких пересечений.

— Это очень русский, ленинградский фильм с реалиями, близкими именно нашим людям. Чем он так тронул зрителей зарубежных, что получил «Серебряного медведя» в Берлине?

— Конечно, между нашим зрителем и «ненашим» есть разница в восприятии. Поэтому какие-то вещи, которые зрители в Берлине не могли понять, были объяснены в субтитрах. Это сработало: фильм закуплен где-то 40 странами. Другое дело — если в фильме есть пять-шесть слоев, «ненаши» считывают один-два, и этого им достаточно. А дальше — актерская игра, декорации, оператор делают свое дело.