Идрис Газиев: Мой слушатель — родной человек

Народный артист Башкортостана. Его любит публика. За культуру исполнения, красивый, бархатный, чувственный голос, интеллект, обаяние, артистизм, преданность работе. А еще за универсальность, умение петь на разных языках. За превращение каждого вокального произведения в своеобразный моноспектакль.

Хорошо поёшь, а что ж не работаешь?

— Ваш путь к музыке лежал через педагогику. Как же все-таки вы определились с выбором?

— Родители мои всю жизнь посвятили школе. В семье у нас было восемь детей, я — пятый. Мне было 15 лет, и я хотел одного — петь. Хотя односельчане потом удивлялись: «Ты же вроде хорошо танцевал?». Это правда, плясал я от души.

Ну и было от кого заразиться «бациллой» творчества: в каждой моей клетке «сидит» мой отец. Почти девять лет как его нет, и я очень скучаю. По его невероятному чувству юмора, по тому, как самозабвенно он любил театр, музыку, играл на баяне, по тому, как они с мамой ставили спектакли, организовывали концерты. Для души. Работой они это не считали. Помните анекдот: «Сыночек, ты так хорошо поешь, а работаешь-то где?».

Но мои родители были мудры и на анекдоты внимания не обращали. Хочет сын петь — пусть поет. А быть может, сработало профессиональное педагогическое чутье. Они доверяли мне. А раз папа, мама мне доверяют, я это доверие должен оправдать. Это тот стержень, то чувство, что оставили мне в наследство родители.

А в училище искусств я дошел только до тех, кто принимает документы. Мне 15 лет, повторю. И, конечно, слышу: «У вас мутация голоса — даже слушать не будут. Идите себе». И я пошел. В музыкально-педагогическое училище. Музыка и педагогика в одном флаконе. Да и в деревню возвращаться было стыдно: засмеют. А в училище приметила меня замечательный педагог — Надежда Чернышова. Именно от нее я услышал: «Идрис, у тебя золотой голос!».

Но, таки, два года пришлось мне это «золото» поберечь. А когда Чернышова уезжала в Кишинев, обо мне не забыла — перепоручила ныне, увы, покойной Лиле Каримовой. Мне исполнилось 17 лет, документы из училища я забрал. А Лиля Ахметовна буквально за руку отвела меня к Миляуше Галеевне Муртазиной.

Мне повезло в жизни: в самые ответственные моменты на моем пути встречался человек, который давал какой-то толчок в правильном направлении. Я счастливый: таких людей у меня было много. Может, потому жизнь моя, считаю, удалась, и эта удача всегда строилась на человеческих отношениях.

— Когда-то вы пели между сеансами в кинотеатре «Родина». Что дал вам этот опыт?

— Да я там очень прилично для студента подрабатывал! Там же и первую свою тарификационную квалификацию получил от министерства культуры. А во время одного моего выступления сидел, между прочим, в кинотеатре Рим Хасанов. Я пел его песню, о том, что он в зале, и не подозревал. Он оценил и стал писать для меня. Именно с его песней в 1980 году я в первый раз появился на телевидении.

А вообще, кинотеатр «Родина» — это то место, где я получил бесценный опыт живого выступления под настоящий оркестр. Кстати, пел песни и на стихи Мустая Карима.

С ним мне посчастливилось познакомиться еще в юности. Он звонил мне ранним утром и читал только что сочиненное стихотворение. Представляете, с утра звонит Мустай Карим и читает свои стихи! Что дороже может быть на свете? Это счастье.

Вообще, жизнь моя представляется мне нитью вечности, на которую, как жемчужины, нанизаны судьбы прекрасных людей, как-то связанных со мной. Салават Низаметдинов, Нур Даутов, Ринат Харрис, Резеда Ахиярова, Рустем Абязов и его оркестр «Примавера», Алмаз Монасыпов. Кстати, о Монасыпове: пел я в Колонном зале с оркестром песню Рима Хасанова «Возвращайтесь, дикие гуси». Лариса Долина, помню, очень ее хвалила. Алмаз меня послушал и сказал: «Это ж мой певец!». Я его поразил тем, что в моем репертуаре была его песня «Чудеса», которую он считал очень сложной, а позднее рассказывал: «Написал я ее, напел — красиво! Закрыл рояль, сложил ноты и сказал: «Никто не споет...»

Уроки жизни профессора Муртазиной

— Итак, вы попали в ученики к Миляуше Галеевне. Педагог она, безусловно, выдающийся, но, говорят, далеко не всем по нраву система ее обучения...

— Учиться у нее нелегко. Она очень требовательна. Но мне, во всяком случае, доставалось мало: ей нравилось, что я фанатично предан музыке. Этим ее и нейтрализовал. Переписывал ноты и приносил ей уже выученные произведения.

Я не могу похвастаться могучим голосом, но Миляуша Галеевна как-то всегда умела подбирать репертуар для любого голоса, в том числе и моего, камерного. Несильного, но, как считала она, очень музыкального. Мы, ее ученики, всегда считали: она учит не только музыке, но и жизни. Сюсюканья не было, и не надо. Все — от основ вокального искусства до методики преподавания — я взял в ее школе и продолжаю ее дело, ведь я, пожалуй, единственный из учеников, который учился у Муртазиной целых девять лет: в училище и в институте. Ходил к ней, уже служа в филармонии.

— Вы получили еще и профессию режиссера музыкального театра. Видимо, рамки вокалиста были для вас тесны?

— Для меня первоочередной задачей было не просто спеть песню, но создать законченное произведение. Уложить трехминутный музыкальный сюжет в целый спектакль. Чтобы делать это профессионально, я и пошел учиться законам жанра. Точнее, поехал в Московский институт переподготовки работников культуры и искусства. Попал к режиссеру Большого театра Николаю Кузнецову. Проучился там два с половиной года и пересмотрел все спектакли Большого, театра Немировича-Данченко, драматических театров. Вот на этом благодатном материале и учился.

Кузнецов к тому же был большим почитателем Шаляпина. Любовь к великому певцу у меня и от него тоже.

Шаляпин был Артист. Случались голоса мощнее. Но артистичнее певца не было. Вот и своих студентов я стараюсь приучить к чтению о певцах, композиторах, их произведениях: что бы ты ни пел, ты должен четко знать, что ты поешь, о чем и для кого.

«Кефирная» мама — Танзиля-апа

— У вас были творческие проекты с замечательным тенором Зурабом Соткилавой. Расскажите немного о них.

— Это были совместные выступления в Казани на фестивале имени Рашита Вагапова. Он очень своеобразно распевался, я даже ребят своих учил на его примере. Зураб так свободно распевался, что слушать было страшно и даже противно: зато потом расслабляется — и как бог поет.

Голос, он ведь мстит, если ты неправильно поведешь себя в жизни. Нельзя, например, петь подвыпивши. А у нас народ как выпьет, так песню заводит. У человека в таком состоянии связки становятся мягкими, и голос просто «льется». Но на следующий день жди «голосового похмелья» — голос садится.

— Кстати, в шведских газетах писали — «русский Идрис Газиев — настоящий артист, который знает секрет исполнения песни». Вы это секрет не откроете?

— Думаю, прежде всего, дело в эмоциональности, мелодике, красоте, исповедальности. И в личностном отношении к тому, что ты делаешь. Ты выходишь на сцену и в любом случае рассказываешь про свою жизнь. Я вообще-то лирик. В лирической песне больше возможностей для того, чтобы раскрыться как актер. Именно в таких песнях я разыгрываю маленький спектакль своей жизни. Поэтому у меня лирические песни длинные — четыре-пять минут. Для чего артист выходит на сцену? Я — для того, чтобы поделиться своими мыслями, чувствами, чтобы поговорить. Примете — спасибо, не примете — не обижусь. И случается так, что, слушая мои песни, люди вспоминают маму, которая их любила, родных, которым мое пение приносило радость. То, что мое творчество нежными, невидимыми нитями их связывает, дает ощущение, что жизнь прожита не зря.
Меня всегда поражает, что какой-нибудь старик...

Полный материал читайте в печатной версии газеты или PDF-формате.