«Золотая» экспедиция Анатолия Пшеничнюка

В переводе с древнегреческого «археология» значит «древнее слово»: для обычных людей полуосыпавшиеся фрески с неясными контурами давно исчезнувших богов и героев, грозные наконечники несущих смерть стрел или цветастая россыпь бусин, украшавших средневековую модницу, — лишь причудливый след минувших времен. Но были и есть люди, которые слышат это «древнее слово», которым каждая находка, явившаяся из смутной бездны времени, рассказывает свою историю, похожую на легенду.

Одним из них был Анатолий Пшеничнюк, родившийся 80 лет тому назад. И вот уже десять лет, как он, исходивший множество земных дорог, завершил свой путь.

Вся его биография вместилась в несколько строчек и одну запись в трудовой книжке. Анатолий Харитонович Пшеничнюк — кандидат исторических наук, окончил БГУ, с 1962 года работал научным сотрудником, с 1979 года — заведующим отделом археологии Института истории, языка и литературы. Свыше 30 лет вел исследования археологических памятников на территории Южного Урала. Автор более 100 научных работ. В 1986 — 1990 годах экспедицией под руководством Пшеничнюка раскопан Филипповский курганный могильник, содержащий уникальные находки, известные ныне всему миру и удивляющие своими изяществом и красотой даже людей, далеких от археологии. А ученые, причастные к этой науке, сравнивают находки Филипповских курганов с золотом шлимановской Трои. «Я не являюсь экспертом в области изящных искусств, однако восхищен этими предметами. Они напоминают мне изделия Древнего Рима периода расцвета», — такое мнение высказал Рафаэлло Занканелла, профессор из Италии.

Забыл про КГБ

Говорят, призвание искать не надо — оно само найдет вас. В случае с Анатолием Харитоновичем так и было. Не думается ведь, что профессия археолога пользуется большим спросом среди подрастающего поколения разных времен — не космонавт же, не артист или востребованный менеджер. Однако нечто близкое к будущей работе в выборе вуза имелось: он окончил историко-филологический факультет БГУ. Хотя поступал на математический — все родственники были математиками, а вот Анатолий Харитонович семейную традицию нарушил по вполне тривиальной причине: в Давлекановском педагогическом училище, которое он окончил после семилетки, предмет преподавали из рук вон плохо, и будущий археолог его завалил.

«Правда, об археологии у нас, выпускников БГУ, было очень смутное понятие — курс по этому предмету читал какой-то почтенный дедушка. А увлекались мы политэкономией, философией, историей партии — это же был 1959 год, — рассказывал Анатолий Харитонович. — Когда проходил практику в школе, обнаружилось, что у меня садится голос, поэтому меня признали профнепригодным для преподавания. Нужна была работа, и в дело, как часто бывает, вмешался случай — я узнал, что в Уфе на улице Советской есть какой-то институт, где нужны лаборанты.

Дело было в июне, и я сразу попал в экспедицию. Компания у меня была подходящая — будущий академик Академии наук РБ Нияз Абдулхакович Мажитов, и, в общем-то, я очень быстро понял, что такое археология.

Кстати, не собирался с энтузиазмом ковыряться в земле, а хотел поступить в школу КГБ. Существовало одно «но», но очень важное — я не был членом партии. Мне посоветовали поработать где угодно, вступить в партию, а потом уже приступать к осуществлению мечты. Вот этот год я и поработал, и поработал так, что махнул рукой на КГБ. Два года числился лаборантом, потом младшим научным сотрудником. Так начался мой путь в археологии.

Пробовал и лекции читать, но ведь это все одно и то же, а в каждой экспедиции делаешь хоть маленькое, но открытие».

Как совершаются открытия

Легко сказать — открытие: иные ученые годами корпят над книгами, впадают в уныние после провальных экспериментов или истово бьются с оппонентами. Быть может, у археологов особенное чутье: вот сейчас воткну лопату — и что-то найду?

«По-разному бывает. Когда я еще работал лаборантом, Мажитов направил меня обрабатывать одну коллекцию из Гафурийского района, которая была плохо систематизирована, — вспоминал Анатолий Харитонович. — Возникла необходимость провести дополнительные раскопки. Тут мне очень помог известный энтузиаст из Октябрьского Анисим Павлович Шокуров. Он изучил почти всю Башкирию, много памятников открыл. Вот по его следам я и ходил, особенно по северу и центру Башкирии.

А в Охлебинино слышал такую байку: в устье Сима стоит гора Акташ — «белый камень», 120 метров высотой, там и деревня Акташево есть. Стоишь над обрывом — душа поет. И вот местные рассказывают: жил там могучий хан со своими подданными. С юга стали грозить набегами кочевники, и дабы быстрее уходить от их нападений, хан издал указ, чтобы никакая скотина приплода не приносила, чтобы женщины детей не рожали. Но была у хана любимая дочь, которая ослушалась отца, влюбилась и родила ребенка. При очередном набеге кочевников пришлось хану спрятать внука в охлебининской пещере, а самому уйти. Кочевники нашли младенца по плачу, забрали и воспитали. Вырос джигит, назвали его Унгаром, он женился, было у него пятеро сыновей, потому и деревню здешнюю называют Биш-аул-Унгарово (пять деревень Унгарово). От Шокурова я как раз и узнал, что в Бишунгарово есть могильник кочевников, поехал туда — действительно, интересное оказалось место. Так вот и совершаются открытия».

Правда, таких богатых курганов, как на Украине и в Казахстане, как честно признавался Пшеничнюк, практически найти невозможно. Это там они огромных размеров, много золотых бесценных находок. Дело, видимо, в том, что такие богатые захоронения появились в тех краях, где крепки были связи с цивилизованными странами, такими как Греция, Хорезм, Рим. А Южный Урал находился на периферии, прямых контактов не было. Однако, по его предположению, кочевники есть кочевники, все равно должны были пересекаться на торговых путях с караванами, а, значит, и на Южном Урале найдутся интересные курганы. И действительно, они, семь-восемь метров высотой, были известны археологам Оренбуржья. Группа Пшеничнюка решилась провести раскопки. Два года копали, результаты были скудные, а на третий год наткнулись на богатейшие находки — это и была знаменитая Филипповка...

Сокровища ценой в рубль

Надежды на то, что черные копатели не побывали здесь до них, было мало. Но Анатолий Харитонович был убежден: работы надо продолжать, и продолжать как можно быстрее: как говорили местные жители, холм всю зиму дымился — была вероятность, что ушлые охотники за золотом пытались пробраться внутрь и подожгли деревянные строения. Пшеничнюка, однако, беспокоила не только сохранность предполагаемого клада: обладая волевым, упорным характером, он в то же время был необыкновенно чутким, внимательным и доброжелательным руководителем. По воспоминаниям Татьяны Суриной, институтского фотографа экспедиции, Анатолий Харитонович очень щепетильно относился к питанию и быту. Лично проверял чистоту тарелок, свежесть еды, чтобы никто не заболел.

Известно, что археолог Людвиг Борхардт, увидев Нефертити в первый раз, записал на бумаге всего одну фразу: «Описывать бесцельно — смотреть!» Из двух тайников Филипповки были извлечены сотни золотых предметов общим весом более тридцати килограммов — фигуры оленей, покрытые золотыми и серебряными листами, посуда из золота и серебра, золотые штампованные и литые накладки и нашивки в зверином стиле, женские украшения, оружие и украшения конской сбруи.

Что должен испытать человек, обнаруживший сокровища, которые позднее итальянский профессор сравнит с сокровищами Древнего Рима?

«На Филипповских курганах в Оренбургской области работало одновременно пять восьмикубовых скреперов — это такие землеройные машины, три бульдозера, — рассказывал Анатолий Харитонович. — Там, в центре кургана, была огромная яма. Зимой — снег, летом — дожди, туда сбрасывали ненужный хлам. Когда шли бульдозером, проваливаясь в неровном грунте, задели и вытащили один серебряный сосуд и оленя. Мы сразу и не поняли: серебряный сосуд — он темный, похожий на футбольный мяч. Я даже ногой его попробовал. Представляете, шум, скреперы ревут, голова гудит. Технику пришлось остановить. Так что, с одной стороны, радости было много, но и забот тоже. Ошалевшие слегка все были. А уже потом, когда стали все разбирать, ну, тогда — восторг...»

Про заботы было сказано не для красного словца, бесценный клад ждали практически детективные приключения: пока не прибыла машина из Уфы, его решили запаковать в ящик из-под чая, отвезти в соседний Оренбург и сдать в местный музей. Музей, однако, от такой чести отказался — там шел ремонт. Тогда Анатолий Харитонович поехал к главе города: совместно нашли выход из ситуации — золото надо сдать в банк. «Чайную» коробку опечатали, оценили в один рубль и закрыли в хранилище. Сотрудники банка узнали, что именно находилось в непрезентабельной упаковке, только когда сокровища забрали.

На этом приключения не закончились: институт заключил договор с московскими реставраторами, однако на железной дороге случилась путаница и клад отправился совершенно в другой институт, сотрудники которого ни сном ни духом о Сарматском золоте не ведали. Пшеничнюк обнаружил коробки с золотом среди строительного мусора во дворе реставрируемого храма...

Человечество было умным давно

Основной принцип археологии — любая деятельность человека оставляет следы, и, быть может, как бы ни была забавна такая мысль, вещи, которыми мы сейчас пользуемся, тоже станут предметами изучения археологов далекого будущего.

«Вряд ли сейчас хорошо сохраняются всяческие архивы, чертежи, наиболее ценные вещи. Наша цель ведь в чем? Восстановить образ жизни людей, которые жили раньше, и я уверен: мы не сможем достоверно все представить, — считал Анатолий Харитонович. — Даже то, что было 50 лет назад, увидеть ясно очень трудно. Я рассказываю внукам, детям, как жили в детстве в малюсеньких домишках, крытых соломой, с земляным полом, топили часто соломой, хотя кругом лес, жили без бань, простыней, в школу бегали босиком — такой был уклад жизни. Так внуки не верят, не могут себе представить. Так и мы не можем вообразить, как жили люди даже в недавние времена: мы ведь смотрим на их жизнь с сегодняшних позиций.

Есть расхожее мнение: не зная прошлого, мы не будем знать настоящего и будущего, — продолжает ученый. — Но есть еще и другое: ведут человека любопытство, желание что-то узнать. А у меня еще и свой взгляд на историю развития человечества: мне кажется, было оно толковым и умным давным-давно, с незапамятных времен.

Мы говорим: человечество движется вперед, но при этом что-то приобретаем и что-то теряем. При современном развитии науки и техники не знаем, как построены пирамиды. В Эрмитаже есть золотая кладовая — туда не всех пускают. Мне показали там сережки скифского времени, калачикообразные, IV — V века до нашей эры.

Калачик этот полый, сами стенки изготовлены из шариков величиной с маковое зернышко, а маковое зернышко спаяно из четырех лепесточков и внутри тоже полое. Так в Эрмитаже мне рассказали о том, что их ювелир 20 лет не может сделать такие же, а ведь это, повторюсь, IV — V века до нашей эры. А Стоунхендж?»

Кстати, в свое время поднимался такой щекотливый и, скорее, правовой вопрос: почему Сарматское золото, найденное под Оренбургом, принадлежит Уфе? В этом случае ответить на него просто: в науке так принято — кто финансирует работы, того и находка, а финансировал их Башкирский филиал Академии наук. Посложнее в международном масштабе: англичане, например, в свое время основательно растащили Парфенон, повывозили много чего из Египта... Должны ли эти ценности вернуться обратно, а археологические находки принадлежать той стране, откуда были вывезены?

«Мне кажется, как сложилось, так сложилось. Самый простой пример — с той же Филипповкой: многие боялись, что ценности уйдут в Эрмитаж. В любое время любой музей может у нас их взять и выставить, соблюдая, конечно, соответствующие условия перевозки и хранения. Мне кажется, что это даже хорошо, что жители, допустим, Нью-Йорка могут ознакомиться с сокровищами египетских гробниц», — считал Анатолий Харитонович.

К слову, несоблюдение этих самых условий чуть было не привело к потере Сарматских сокровищ: одна московская фирма решила удивить ими мир, естественно, радостно посчитав выручку. На дворе стояли лихие 90-е, наука и культура оказались в «золушках»: институт согласился на предложение, имея в виду хотя бы выплату зарплаты сотрудникам. Но сенсационной выставки не случилось: фирма, что неудивительно в то время, разорилась, а золото оставила в залог банку. Анатолий Харитонович и директор Музея археологии Раиль Кузеев ринулись в бой. Спас указ за подписью президента республики Муртазы Рахимова, объявившего Сарматский клад национальным достоянием Башкирии. По пути в Уфу на инкассаторскую машину, в которой везли клад, напали бандиты с большой дороги, но профессиональная охрана отбила сокровища.

В начале 2000-х «Золотые олени Евразии» — так называлась выставка, организованная совместно с Эрмитажем, — побывали в США, Германии, Италии, Санкт-Петербурге...

...Я вспоминаю сияющих нежным блеском золота стремительных оленей Филипповского кургана, в отчаянном рывке закинувших гордые головы, будто жадно вдыхающих жаркий ветер степей и навеки теперь застывших за стеклом тихого музейного зала. Они были, есть и будут. Как были, есть и будут люди, которым затерянные сокровища ушедших веков шепнут свое «древнее слово» и откроют заветные тайны. Люди, похожие на Анатолия Харитоновича Пшеничнюка.