Евгений ВОДОЛАЗКИН: История — это маятник

На встрече с современным классиком литературы Евгением Водолазкиным в уфимском ТЦ «Артерия» царила сосредоточенная тишина. Манера говорить неспешно, обдумывая каждое слово, выдает в Евгении Германовиче привычку к многотрудной работе ума. Недаром и на встрече в Уфе он говорил не столько о вышедшей в кинотеатрах страны экранизации его романа «Авиатор», сколько об истории России, ее месте в мире и нравственном выборе каждого человека, подчиненных единому ритму.

На языке кино

Ожидаемо первым вопросом ведущей стал вопрос об отношении писателя к экранизации его романа.

— Фильм получился хорошим, — ответил Евгений Германович. — Он несколько далек от первоисточника, но не настолько фатально, чтобы за ним не было видно романа. Я сам был инициатором некоторых изменений: все-таки языки кино и литературы разные. Кино — искусство действия, поэтому пришлось кое-что изменить, чтобы придать фильму драйва. Мы усилили тему любви. Получился настоящий любовный треугольник.

Писатель рассказал, что к съемкам фильма все готовились очень тщательно. Режиссер провел строгий кастинг, которого избежал только Константин Хабенский. Договоренность с ним была изначально. При этом во время съемок он усилил образ врача Гейгера, который в книге играет скорее служебную роль.

Евгений Водолазкин обратил внимание и на роль Евгения Стычкина. Его олигарх Желтков в книге — эпизодический персонаж. В экранизации же это не малиновый пиджак, а человек со своими мечтами и страхами. И в целом, подчеркнул писатель, в фильме нет ни одной плохо сыгранной роли.

Продолжая тему киноадаптаций, ведущая попросила писателя прокомментировать новость о том, что одну из его книг — «Лавр» — собирается экранизировать Эмир Кустурица. Режиссер знаменит своим неповторимым экспрессивным стилем, который называют балканским барокко. Между тем «Лавр» — аскетичный роман. Не боится ли Евгений Водолазкин превращения его в шоу?

— Мы с Эмиром знакомы не первый день, — ответил писатель. — Когда-то он пригласил меня к себе в гости, чтобы я написал для него сценарий по «Мертвым душам», но тогда не сложилось. Потом возникла идея с «Лавром». У меня до некоторой степени готов сценарий, а Эмир пока думает, как воплотить его на экране. Он человек талантливый и что бы ни сделал, это получится лучше, чем если бы неталантливый делал все правильно. Искусство движется вперед за счет того, что кто-то делает так, как не делали до него. Кустурица может придумать что-то такое, что мне даже в голову не приходило, и это может быть хорошо. Надеюсь, так оно и будет.

Ритм истории

Евгений Водолазкин — доктор филологических наук. Он написал диссертацию, посвященную преломлению всемирной истории в древнерусской литературе. А потому у него сложился собственный взгляд на исторические процессы, в том числе современные.

— История — дама капризная и действует как хочет, — поделился он с участниками встречи. — Она имеет мириады составляющих и воль, и ее цель не может быть просчитана никем, кроме Бога. Для истории важны не столько события, сколько ритм. Например, есть распространенное мнение, что к революции 1917 года привело обнищание народа. Но в России были условия и хуже, а революций не было. Почему так? Лучше Соломона на этот вопрос никто не ответил. Он говорил об этом маятнике: время разбрасывать камни и время собирать камни. Маятник доходит до предела, у него образуется запас потенциальной энергии, которая в какой-то момент преобразуется в кинетическую, и он летит обратно. Все подчинено ритму. Так, на мой взгляд, устроена и история.

При этом современную историографию он называет горизонтальной в противовес вертикальной истории Средневековья. Мы смотрим на происходящие в мире события как бы из своего окна, и каждый — будь то русский, немец или поляк — расскажет о них по-своему, в соответствии со своими идеалами и целями. А они могут быть очень разными.

Средневековая история писалась по другим принципам. Это взгляд вертикальный, ориентированный на небесную справедливость. Так Нестор описывает ситуацию X века, когда русские язычники взяли Константинополь и бесчинствовали в нем.

Современный историк постарался бы отредактировать это, но летописец ничего не изменил. Он осуждал язычников, которые убивали греков-христиан, он рассуждал как христианин. В этом, уверен Водолазкин, великое достоинство русского летописания.

Сейчас такого взгляда на мир нет. История Европы состоит из мелких историй, и правой считает себя та сторона, которая конкретную историю пишет. Докопаться до истинных причин и следствий событий сегодня невозможно. А история становится средством борьбы.

Поэтому и писатели могут осмысливать те или иные события спустя время, когда эмоции уже остыли.

— Всякая серьезная ситуация требует взвешенных слов, действий. Говорить всерьез можно об уже состоявшемся событии, — убежден Евгений Водолазкин. — Поэтому на тему специальной военной операции сегодня возникло немного текстов, а те, кто пишет, просто ее описывают, не делая выводов. Это своего рода журналистика. Чем отличается литература от журналистики? Журналистика — это измерение температуры, а литература — постановка диагноза. Недаром самым великим произведением об Отечественной войне 1812 года стал роман «Война и мир», который Лев Толстой написал спустя полвека после этого события. Историки того времени выдвинули 70 довольно крупных исправлений, но сейчас мы воспринимаем войну с французами именно по роману Толстого. Он увидел вещь в целом.

Сообразно этой логике, современные писатели, по мнению Водолазкина, могли бы коснуться темы перестройки. Сейчас она стала более или менее понятной. Впрочем, сам он на актуальные темы не пишет, предпочитая создавать некое виртуальное пространство для своих героев.

О европейской России и любви к Родине

Тем не менее, писатель дал свою субъективную оценку процессам, происходящим в мире.

— Россия — европейская страна. При этом она уникальна своей многонациональностью. Это хорошо чувствуешь, находясь здесь, в Уфе. У вас ощущается конструктивное влияние народов друг на друга. Это помогает вам быть рядом, быть нежнее друг к другу, — отметил Евгений Германович. — При этом Русь была европейской, уже когда принимала христианство, и тем более после его принятия. Сейчас мы видим, что с обеих сторон отношения плохие, и это печально. На уровне обычных людей все раньше было нормально, мы ездили на Запад, я сам много выступал там. Мы были очень близки, а сейчас это ушло. С другой стороны, нам открылись восточные земли. Так, я впервые побывал в Китае, там сейчас появилась очень хорошая литература. Но что бы ни происходило, корни остаются. И думаю, мы переживем эту ситуацию, европейское начало снова возникнет и будет доминирующим. Но теперь в нашей памяти появятся новые страны, география расширилась. Если пытаться искать какой-то смысл в текущих исторических событиях, то он в том, что мы немного повернулись в другую сторону. Это, безусловно, польза.

При этом тяготение к европейскому, по убеждению писателя, не отменяет патриотизм как любовь к своему народу. Но это естественное чувство, которое не требует громких слов и жестов.

— Нет ничего хуже профессиональных патриотов, которые могут только махать флагами, — заявил Водолазкин. — Поэтому само слово «патриотизм» звучит для меня как чужое, слишком торжественное. Лучше говорить о любви к Родине. Слово «люблю» имеет много разных значений, и все они светлые.

Может ли человек и писатель изменить историю? Изменения, диктуемые волевым усилием сверху, ни к чему хорошему не приводят. Они должны происходить путем просвещения и улучшения нравов, считает Водолазкин. Каждый человек должен ежедневно делать что-то хорошее, не ждать помощи. И если хотя бы небольшая часть общества будет так себя вести, это приведет к изменениям в нем.

«Благодаря вам я остался человеком»

Эти слова передал Евгению Водолазкину через одну из участниц встречи почитатель его творчества. Писатель тепло поблагодарил его и подчеркнул, что каждый автор должен думать о том, как «наше слово отзовется».

— Ко мне время от времени приходят люди, которые не очень отличают меня от моих героев, например, считают, что я целитель, как и Лавр, — рассказал он. — Однажды ко мне пришла дама, профессор, которая пять лет страдала дисграфией.

И она сказала, что после прочтения «Лавра» она у нее прошла. А из Америки как-то раз пришло сообщение, что тот же роман побудил целую семью перейти в православие. Должен признаться, я на этот эффект не рассчитывал… Самым тяжелым был случай в Хельсинки. После встречи ко мне подошла русская женщина и попросила написать что-то ее знакомой, у которой последняя степень рака и остается девочка 11 лет. Что я мог написать? Выздоравливайте?.. Я представил этот ужас и вспомнил слова Андрея Критского: «Идеже Господь восхощет, побеждается естества чин…» Думаю, если не знаешь, что сказать, можно процитировать тех, кто гораздо умнее тебя.

А на вопрос, кем Евгений Германович является из своих героев, он ответил, что всеми понемногу. Писатель использует опыт своей жизни, но дополнительно и то, что видит вокруг себя.

— В какой-то момент я был Чагиным (герой нового романа Е. Водолазкина. — Авт.), даже в отношении памяти — помнил шифры рукописей, с которыми работал. Но я не предавал, как Чагин, и не оказывался перед подобным выбором, но я пытался представить и погрузиться в эту ситуацию. В моей жизни был такой случай: в университете на лекции по научному (как мы его называли, антинаучному) коммунизму преподаватель начал спрашивать всех студентов, верят ли они в Бога. Все знали, что если ты ответишь на этот вопрос утвердительно, тебя выгонят из университета. Я был верующим и даже не мог представить, как отвечу. Очередь почти дошла до меня, когда в аудиторию зашла женщина из деканата и позвала преподавателя с собой. Скоро пара кончилась, а потом он и вовсе забыл про этот эксперимент. Однажды я поведал эту историю американскому корреспонденту. И тот сказал, что это явный случай Божьего вмешательства: «Если бы ты сказал «Верю», была бы сломана твоя судьба. А если бы сказал «Не верю», ты бы не смог написать «Лавра».

Отвечая на вопрос, как он решил стать писателем, Евгений Водолазкин рассказал, что, будучи филологом, изучал творчество Николая Лескова, после чего переключился на древнерусскую литературу, увлекся наукой и долгое время ничего не писал.

— Но в какой-то момент я понял, что в науке мне уже все примерно ясно. К тому же появился собственный жизненный опыт. Я понял, что мне тесно в рамках только лишь рационального знания. Наука не может заниматься метафизикой, а я хочу расширить для себя эту территорию. Тогда я понял, что единственно возможное — это литература, которая соединяет рациональное и иррациональное, — рассказал писатель.

При этом в литературе он берется за темы, которые знает лишь частично. Исключением стал «Лавр», построенный на древнерусском материале — области научного интереса Водолазкина-литературоведа.

Любопытный ответ Евгений Водолазкин дал на вопрос читателя о том, как у него зарождается очередной роман:

— Для меня главное сначала не идея, не смысл. Вначале я должен почувствовать, от какого лица хочу писать: от первого или от третьего. Это многое определяет. Первое лицо — это исповедальная проза, третье — позиция демиурга, который знает, что творится в голове каждого героя. Владимир Маяковский говорил, что его стихи рождаются из смутного гула, за что его осуждала советская критика. Так и у меня: когда я чувствую склонность к определенному типу письма, начинаю подбирать под него тему и материал.

Кстати, на встрече в Уфе Евгений Водолазкин прочитал отрывок из своего нового, еще не изданного романа, который, скорее всего, будет называться «Майор и его душа». Диалог между следователем и майором Чистовым заканчивается такими словами: «Будем искать. — Душу? — Именно. — Желаю успеха». В этих фразах — весь писатель. Его поиск — не в политических лабиринтах. Он ищет душу в истории, искаженной пропагандой; в человеке, растерявшемся перед размахом маятника; в слове, способном не описать, а исцелить. И его философия маятника дает странное утешение: да, мы не властны над его размахом. Но мы в ответе за ту тихую, светлую энергию — любви, совести, творчества, которую вложим в каждое его качание. Успех этого поиска и есть, возможно, главная победа над временем.