Дружил с Лениным, Сталиным, гостил у Рокфеллера

«Себя я помню с того времени, когда мы жили в Уфе, а отец работал на постройке Самаро-Златоустовской железной дороги», — пишет в своих дневниках Александр Серебровский. Позднее признавался, что точного места рождения установить не может. «По национальности я, должно быть, русский, но не убежден в этом, — написал он. — Ибо отец говорил мне, что бабушка моя татарка, и кто-то еще был поляком».

Откуда Серебровские взялись в Уфе и кто они такие? В книге Александра Серебровского «На нефтяном фронте» (издательство «Нефтяное хозяйство», 2015 г.) есть ответы на эти вопросы. Редкая автобиографическая книга, в которой сюжет, как в приключенческом жанре, держит в напряжении до финала.

Отец его, Павел Петрович, вопреки некоторым анкетам, не был ни сыном рабочего, ни сыном крестьянина, а происходил из семьи священника из Нижегородской губернии, учился в Арзамасском духовном училище, читал Тургенева, Чернышевского, Добролюбова, физиолога Сеченова, брошюры по рабочему вопросу в России и Западной Европе. «Яблоко от яблони недалеко падает», — скажет один из жандармов спустя несколько лет о его младшем сыне Александре. В юности отец состоял в революционном кружке, его квартира стала явкой для местных и заезжих пропагандистов. Затем был арестован, побыв некоторое время под стражей, отпущен с запретом жить в крупных городах. Женился на дочери священника, бывшей слушательнице Бестужевских женских курсов. У них родилось четверо детей, последний — Александр. Отец приобрел дом в Уфе, сумел приписаться к уфимскому купечеству, в результате получил потомственное почетное гражданство и служил управляющим деревообрабатывающей фабрики Заварницкого. Впоследствии стал собственником предприятия. Несмотря на то, что семья слыла добропорядочной, в ней все-таки витал протестный дух. Мама рано умерла от чахотки, младшему сыну она никак не запомнилась. Два брата поступили в Московский университет, но были отчислены за участие в студенческих беспорядках и отправлены в Уфу под надзор полиции.

Александр после седьмого класса покинул гимназию, причем вовсе не из-за материальных затруднений, и устроился учеником в сборочный цех Уфимских железнодорожных мастерских. Директору гимназии свой поступок объяснил тем, что планирует поступить в технический институт и ему нужны практические навыки. Словом, подход к устройству жизни у подростка был более чем серьезный, тут сказывалось и отцовское воспитание. В мастерских гимназист сближается с ссыльными революционерами. При всех серьезных планах подросток оставался натурой романтической и увлекающейся. Одно другому не мешает: личность и социум существуют нераздельно.

Вернувшись через год в гимназию, он организует среди учащихся революционный кружок. Шурка, так звали его и отец, и товарищи, писал тогда: «Маркс для меня словно Евангелие». Экстерном сдав экзамены, поехал поступать в Петербургский технологический институт, но уже в октябре того же 1902 года возвращается в Уфу: успел в институте проявить бунтарский характер. Шурка к тому времени научился многому: как организовать стачку, как вести себя при аресте и допросах, как самому дома печатать листовки. Кстати, позднее научился, при своем техническом складе ума, делать и бомбы. Свое 18-летие встретил в Уфимской губернской тюрьме. «Капитал» Маркса он уже прочитал несколько раз и признавался товарищу-сокамернику: «Когда мне бывает не по себе, черная меланхолия находит, вспомню текст Маркса, и как рукой снимает».

По решению суда его на три года отправляют в Вятскую губернию под гласный надзор полиции. Но Шурка, как только позволила майская погода, совершает побег. Его задерживают, но он опять бежит.

Обычно гимназисты и студенты после первой отсидки меняли образ жизни, встраивались в уклад общества, устраивались на работу, заводили семью. Шурка был не такой. Он уходит в подполье, то есть становится профессиональным революционером, периодически меняет имя, ездит как пропагандист-организатор по всей России. Работает слесарем на Путиловском заводе, на нефтяных месторождениях Баку. Но «откосить» от обязательной службы в армии нельзя, он проходит ее во Владивостоке, где за организацию смуты на кораблях попадает в Харбинскую тюрьму. Опять бежит. На этот раз товарищи помогают эмигрировать за границу. Безусловно, силы парню придавала уверенность в правоте своих действий и планов.

В Париже состоялась очередная встреча с Лениным, который советует молодому человеку учиться на инженера. Выбрали Брюссель, где для учебы не требовали справку о благонадежности, и вообще какие-либо документы. Он поступает в Центральную школу искусств и ремесел. Одновременно с учебой работает. Александр специализируется в школе на холодильных технологиях, тогда очень востребованных. Знание физико-химических свойств газовых смесей было своего рода ноу-хау начала XX века. Для Шурки, а теперь уже Александра Павловича, открылся после революционных событий совершенно новый мир — технический. В него он погружается, как всегда, самозабвенно.

После окончания высшей школы успевает написать несколько книг по холодильному делу, одна издается в России в 1911 году. Пригодился опыт написания листовок и аналитического осмысления того, чем загружал свой мозг. При этом посещает по своей инициативе заводы по выпуску холодильников в Брюсселе, Берлине, Кельне, Гамбурге.

Все, Маркса по боку — он забыт! Пришел другой кумир.

После возвращения из Бельгии в Россию Александр трудится инженером на различных заводах, сотрудничает с Императорским Московским техническим училищем и готовится к госэкзаменам, чтобы подтвердить бельгийский диплом в России. Одновременно поддерживает отношения с партийными организациями, но они уже не главный смысл в его жизни. В Первую мировую войну его снова призывают в армию, зачисляют чертежником в инженерное управление для строительства складов с холодильным оборудованием. Через год перебрасывают в Ревель, где он руководит производством оборудования для газовых атак. В октябре 1915 года женится. В 1917-м, в самый пик революции, переезжает в Петербург, там его берут главным инженером на завод «Людвиг Нобель».

Пройдя все ступени технической карьеры, становится управленцем. Хорошо понимает отечественную экономику, видит все проблемы. Особенно новые. Февральскую революцию принимает с радостью, но на заводе сталкивается с возросшим влиянием фабрично-заводских комитетов, которые во что бы то ни стало, не принимая во внимание экономических реалий, требовали повышения зарплаты. Одним из первых «завоеваний» профсоюзов стал отказ от сдельной и переход на почасовую оплату труда, что резко снизило его производительность.

В 1917-м выходит книга Серебровского «Революция и заработная плата рабочих металлической промышленности». Кстати, она станет спустя годы роковой для автора. Вот один фрагмент из нее: «Непозволительная растерянность и уступчивость оказались более губительными для промышленности, чем самые крайние требования рабочих, состоявших к тому же из большого количества рабочих военного времени, не поддающихся организации. Можно смело утверждать, что эти тысячи пришлых за время войны рабочих массового производства, безусловно, по своей психологии чуждых коренному заводскому пролетариату, и явились инициаторами разрухи».

Таким образом, революционер, по оценке Троцкого «самый смелый боевик», вдруг говорит товарищам по борьбе: стоп, заводская территория не место для революционных страстей, умерьте пыл. Он за научную организацию труда. Становится как бы адептом тейлоризма — капиталистической системы «по выжиманию пота». Хотя Ленин подчеркивал важность заимствования всего прогрессивного из тейлоризма.

В предисловии к книге «Управление заводскими предприятиями» в 1919 году Серебровский напишет: «Управление должно быть изучаемо, оно должно быть основано на точно исследованных принципах и совершенно не зависеть от личных и весьма неопределенных взглядов управляющих».

Партия сковывала инженеров и управленцев по рукам и ногам. Проклятие системы заключается в том, что профессионал мог занять достойное своему образованию место только при наличии поддержки от вышестоящего лица. Но на то была воля случая.

Серебровского назвать нефтяником можно с большой натяжкой: ну проработал слесарем на Бакинских месторождениях несколько месяцев, ну организовал там несколько стачек и сбежал, преследуемый полицией. Тем не менее в кремлевских кабинетах, после партийных баталий, его рекомендовали на должность начальника «Азнефти». Ленин в одной из записок скажет: «Серебровского считаю ценнейшим работником». Полномочия были настолько широкими, вплоть до внешнеторговой деятельности, что забеспокоился нарком торговли Красин. Но Серебровского поддержали Ленин, Сталин и Орджоникидзе. Начальник «Азнефти» так сумел организовать производство, что вывоз нефти в 1920 году превысил ожидания правительства. Серебровский получил первую советскую награду — золотые часы. В следующем году в кратчайший строк организовал восстановление разрушенного моста через реку Куру, который имел стратегическое значение. За что был награжден орденом Красного Знамени № 32.

Азербайджанской партийной элите приходилось с трудом сдерживать неприятие к назначенцу Кремля. Губкин считал, что «по существу бакинская промышленность страдает не внутренним разлагающим недугом, а рядом внешних болезней: недостатком продовольствия и в связи с этим недостатком рабочих, недостатком денег, технических и прочих материалов». Поэтому вопросы снабжения выдвигались на первый план. Ленин лично инициировал участие Серебровского в международной торговле нефтепродуктами. Трудно, очень трудно выстраивались отношения с отраслевыми ведомствами в Москве: там раздражали напор, целеустремленность и глубокие знания начальника «Азнефти». Писали доносы. Сталин их складывал в папку и… поддерживал Серебровского. Феликс Дзержинский тоже не спускал глаз со «строптивого» нефтяника и как-то потребовал объяснить письменно, почему тот непомерно расходует деньги на строительство «американских» коттеджей для простых рабочих, на выплату корпоративных пенсий, содержание полюбившейся бакинцам футбольной команды «Нефтчи». Трест «Азнефть» демонстрировал явные успехи. В 1925 году Серебровского и группу работников треста награждают орденом Трудового Красного Знамени.

Забегая вперед скажем: в конце 20-х и начале 30-х годов Серебровский возглавил «Союззолото» и быстро навел там порядок, отрасль стала выполнять планы по добыче. Однако особое место в его биографии занимает «нефтяная» командировка в Англию и США.

В 1923 году в Баку приехала американская делегация из сенаторов и промышленников. Задавали смешные вопросы, типа: «Правда ли, что Серебровский ходит без оружия, даже ночью? Почему его не убили противники коммунизма?». Сенатор Ледд, вспоминал Серебровский, так и заявил, что он вместе с другими американцами видит в России особый класс новых людей, которые напоминают американских пионеров, создавших Соединенные Штаты. Сегодня, с «колокольни» XXI века, можно утверждать: предпосылки для такого развития у России были вполне, но получилось по-черномырдински — «как всегда».

Вернемся в 1924 год. После визита сенаторов Сталин сказал Серебровскому, что в Штаты уже ездили рабочие, инженеры, «но надо и тебе ехать». Так Александр Павлович морскими путями, через чистенькую Швецию, задымленную и туманную Англию приехал в Штаты. Красин готов был пока терпеть такой «бандитизм». Он не считал начальника «Азнефти» коммерсантом и не верил в успех поездки, поэтому с легким сердцем выдал разрешение, приказал перевести на первоначальные расходы полмиллиона рублей золотом и пожелал успехов в изучении промышленности за океаном.

О встрече с Америкой и американцами в вышеназванной книге «На нефтяном фронте» рассказал сам Серебровский. Самое интересное в этой истории — беседа революционера-марксиста с ярым ненавистником коммунизма и марксизма Джоном Рокфеллером. Причем беседа мирная, не побоюсь этого слова — уважительная, после которой готовы были стать партнерами, настроенными на сотрудничество. Вот несколько фрагментов из книги.

«Нью-Йорк — город мишурного, фальшивого блеска, но эта мишура не может долго обманывать внимательного наблюдателя. Под личиной хвастливого богатства видны действительно сказочное богатство немногих и нищета большей части населения. Нищета, скрашенная приличной внешностью, но тем не менее нищета.

«Стандарты» (компания Рокфеллера — ред.) знали уже о моем приезде и были согласны показать свои промыслы и заводы. Они согласились платить поставщикам оборудования для нас по их счетам и по моим акцептам из тех сумм, которые мне причитаются за сданные «Азнефтью» в Батуми нефтепродукты. Но директора «Стандартов» категорически отказались предоставить какие-либо гарантии поставщикам. Мне нужно было переговорить с Рокфеллером, которому принадлежали все «Стандарты». Только он мог разрешить вопрос о платежах. Я рассказал потом Сталину о моем визите к одному из хозяев Америки.

Поехали мы к нему на автомобиле. Это верст сто от Нью-Йорка, свернули в его парк, огороженный забором с красивыми воротами. Дом, в котором жил сам «старик», был довольно прост, так же как и вся обстановка, очень простая, но удобная, приспособленная к привычкам старого дельца. «Старик» принял меня в своей комнате, где он не работал, а отдыхал после работы. Он вовсе не казался таким сухим и неопрятным человеком, как рассказывали. Наоборот, обнаружил даже способность улыбаться, сказал, что знает меня как приятного собеседника и уверен, что еще больше отдохнет от нашего разговора. Я удивился, так как никогда не слыхал, что Рокфеллеры способны на комплименты, но, видимо, бакинская нефть заставляет и их быть любезными. В тех редких случаях, когда перед ним был такой серьезный противник, как советская нефть, эта способность не была еще им утрачена. Зато в последующем разговоре «старик» обнаружил, что он порядочный выжига. Рокфеллер несколько раз подчеркнул, что будет поддерживать советскую нефть, если мы будем его союзниками в борьбе против конкурента — «Роял Датч Шелл». Он не считал нужным что-либо скрывать. Тогда я перешел к тому, за чем приехал. Я предложил две комбинации: первая состояла в том, чтобы он дал гарантийное письмо своему банку оплачивать акцептованные нами счета наших поставщиков из выручки за наши нефтепродукты. При этом банк не должен брать за это дело больше 20 процентов, а оставшуюся непокрытую сумму платежей переводить на следующий год трансфертом на наш долг банку. Рокфеллер долго думал, но затем посмотрел на меня внимательно и неожиданно согласился.

Второе состояло в том, чтобы он дал письмо поставщикам, в котором рекомендовал бы нас как покупателей ему известных и рекомендовал бы, кроме того, давать нам такую же скидку, какую они давали «Стандартам». На это Рокфеллер пошел много охотнее. Видимо, он не знал, что все это оборудование мы покупаем главным образом как образец, чтобы потом изготовлять на советских заводах.

После обеда он пошел разбирать почту, а меня оставил ночевать, как я ни просился уехать.

Утром меня подняли ни свет ни заря. Оказалось, «старик» идет гулять перед завтраком и пожелал поговорить еще с советским нефтяником. Я тоже не прочь был прогуляться. После завтрака я с ним попрощался и уехал.

Он был одним из самых умных и потому наиболее опасных врагов Советского Союза. Через него шло финансирование многих вредительских дел, на его средства содержались шпионские организации, но никогда он не выступал прямо и открыто против нас. Наоборот, «Стандарты» будто всегда были лояльны в отношении СССР.

— Почему же он согласился так скоро на мои предложения? — спросил я полковника Робертса, сопровождавшего меня.

— Да потому, что ему совершенно ничего не стоит дать вам согласие на кредит или гарантию. В худшем случае потеря для него могла быть меньше, чем десять процентов для вас. К тому же ему понравились очень ваши ботинки.

Я подумал, что почтенный полковник смеется, но оказалось, что нет. Старику Рокфеллеру очень понравилось, что на одном из моих ботинок была небольшая заплатка. И он сказал своему директору банка: «Этому человеку можно поверить в долг. Он не транжира, экономен, не пьет вина, не курит, и мне понравился».
Последнее вытекало из первого, так как Рокфеллер — всему миру это известно — был невероятный скряга, и ему нравились экономные, то есть тоже скряги. После приема у «старика» все стандартовские директора стали с нами ослепительно любезны и открыли нам доступ на все промыслы и заводы.

Рокфеллер допустил ошибку: Серебровский по психотипу относился не к скрягам, он был бессребреником. Его мало заботили комфорт, гардероб, достаток.

В 1936 году Серебровский занимал должность заместителя наркома тяжелой промышленности. Его здоровье ухудшалось. Он еще писал книги, вникал в проблемы нефтяной промышленности, составлял сметы. В 1937-м начались репрессии. Серебровский был арестован 23 сентября 1937 года в Кремлевской больнице. Дома провели обыск, иъяли все ордена, две мелкокалиберные винтовки, наган, охотничье ружье, фотоаппарат «Кодак». Никаких богатств, типа «миллиардов Захарченко», не нашли. Да, он был бессребреником. На анкете, в правом верхнем углу, следователь поставил пометку «мншк», то есть «меньшевик». 10 февраля 1938 года его расстреляли. Захоронили в подмосковной Коммунарке вместе с тысячами других жертв режима. Жену отправили в лагерь. В 1956 году военная коллегия Верховного суда СССР приговор отменила за отсутствием состава преступления. А в сентябре дочери Инне Серебровской официально сообщили, что ее отец умер 14 апреля 1943 года, отбывая наказание. Какая же дата смерти точная? Вопрос пока открытый.