Латиноамериканские истории доктора Виктории

Перевод на русский звучит примерно так: «очень красивый доктор». Но смысл не только в облике хорошенькой блондинки из страны, о которой аборигены слыхом не слыхивали. Виктория Валикова еще и работала красиво.

Соотечественники, случалось, говорили ей: сумасшедшая! Диагноз неизлечимого заболевания ей выставляют те, кто даже в страшном сне не может представить, как можно сдать квартиру, уволиться с работы, продать ценности, чтобы — вот уж ни в какие ворота не лезет — бесплатно(!) лечить индейцев в латиноамериканской тьмутаракани. Ей приходилось оперировать даже под огнем местных противоборствующих племен, яблоком раздора для которых стало строительство гидроэлектростанции. Поэтому отсутствие в поселковой больнице горячей воды или электричества не воспринималось как трагедия, а жеребец Зорро, выручавший доктора на горных дорогах при экстренном вызове, почитался за подарок судьбы.

Типичный рабочий день волонтера, выпускницы Башкирского медуниверситета и бельгийского Института тропической медицины, — это бесконечные диареи, ОРВИ, травмы, роды и… загадочные болезни, с которыми приходилось сталкиваться в Гватемале, Гондурасе и на Гаити. Потомки легендарного племени майя, тысячу лет назад блиставшего развитым устройством общественной жизни, архитектурой, широкой сетью торговых путей, прозябали в нищете и антисанитарии.

О странствиях и работе тропического доктора — ее путевые зарисовки.

Блондинка рванула в Гондурас автостопом

Штамп, что я выехала из Гватемалы, у меня был. А документальное свидетельство того, что я въехала в Гондурас, отсутствовало. Как так вышло — не знаю.

Помню, граница, пропускной пункт. Мужики с автоматами. И я — расплывающаяся в улыбке… Черт, не клюнули! Пытаюсь убедить, что обвинения напрасны.

— Кто нелегал? Я врач. Вот у меня и бумажка есть, что я работала на Ротане. Вашей стране, между прочим, задаром помогала. А вы меня тут ловите…

— Врач? Да хоть господь Бог. Вы нарушили пункт два подраздела четыре уголовного кодекса Гондураса — нелегальное пересечение границы. И не имели права находиться в Гондурасе больше 90 дней. Вы будете задержаны до выяснения обстоятельств. Мы свяжемся с вашим посольством.

— Ребята, ну вы чего? Давайте по-хорошему.

Про то, что на границах всех стран Латинской Америки нужно давать взятки, мне было известно. Проблема в том, что у меня было только пятьдесят евро. И пара сотен гондурасских лимпир, что эквивалентно десяти баксам.

— И сколько вы можете нам предложить?

— У меня 50 евро есть.

— Отведите ее в изолятор. Пусть подумает.

— Э-э-э, какой изолятор? Я врач. Не надо меня в изолятор.

Два сексапильных молодых пограничника повели меня в здание с решетками. В изоляторе сидело восемь мужиков. Все контрабандисты. И я — в платьишке, кроссовках и гольфах. Слава богу, у меня боксерское прошлое и дипломатический склад ума.

— Дай им денег, — уговаривали контрабандисты в один голос, выслушав мою одиссею.

— У меня пятьдесят евро всего. Это мое довольствие на весь следующий месяц.

Через час за мной пришли те же два паренька и отвели к начальнику пропускного пункта.

— Приличная девушка, а нелегально границу пересекаете?— прихрамывая, толстый дядька подошел к креслу и грузно опустился в него.

— Я не знала, что нужен штамп. Я очень раскаиваюсь.

— Вы неправильно раскаиваетесь.

— Я волонтер. У меня нет больше денег, серьезно.

— И что мне делать?

— Отпустить. Зачем я вам тут.

— Зачем, зачем… Для статистики. Слушай, а вы какой врач? У меня нога жуть как болит.

Он задрал штанину, обнажив волосатую конечность с распухшим голеностопным суставом.

— Первый раз такое?— я ощупываю, он корчится от боли.

— Да.

— Не ударялись?

— Нет.

— День рождения ничей не отмечали накануне?

— На свадьбе дочери два дня гуляли. Она у меня красавица,— он кивает на фотографию в рамке.

— Ясно. У вас подагра.

Беру со стола листок бумаги.

— Сдайте эти анализы. А сейчас пошлите кого-нибудь в аптеку за лекарством. Примите две таблетки. Через пару часов станет легче. И самое важное — никакого алкоголя, мяса, сардин, грибов, бобов, какао и кофе.

Пограничник смотрел на меня с прищуром. Он мне не верил.

— Хосе, в аптеку сгоняй.

За три долгих часа я успела изучить слова гимна с плаката на стене, исписать пару бумажек алгоритмами лечения ВИЧ и малярии, группами антигипотензивных препаратов, грамположительными и грамотрицательными микробами и даже поспать.

— Свободна, — нечаянный пациент ставит мне штамп в паспорте и пожимает руку.

Ходячая копия пустыни Уюни

«Не, а это еще что?» В очередной раз ломаю голову, когда медсестра приводит молодую девушку, конечности которой копируют рельеф пустыни Уюни. Привела, значит, и смотрит на меня, будто я такое каждый день вижу.

Что, думаю, может так изуродовать кожу? Системные заболевания?.. Диабет, наверно… Туберкулез… Микозы… Лепра… Норвежская чесотка? Уф!..

Делаю то, что велит совесть. Назначаю рутинные анализы, фотографирую. Очень стыдно, конечно, что я вот так сразу не могу начать лечение. Пишу письма — маме, профессорам в тропический институт и коллегам в Гватемалу и Гондурас.

Первой отвечает мама (вкупе с дерматологом) — голосуют за микоз. Профессор по курсу тропической дерматологии не отвечает, зато мой добрый наставник Филип Моерман шлет привет: «Валикова, ты, красава, лечи микоз!».

Из Гватемалы советуют: «отправляй к дерматологу», а из Гондураса не отвечают.
Девочка приходит на повторный прием, и я срезаю у нее со стоп всю ороговевшую кожу, выдаю таблетки, наказываю распаривать ноги, обрезать лишнюю кожу, мазать кремом и приходить на прием каждые две недели.

Остаюсь в кабинете и думаю о том, как круто, когда у тебя есть с кем посоветоваться. Я счастливый человек.

Голодная смерть в домашнем Освенциме

Вечером из клиники Ялонвица позвонил Стан, наш медбрат:

— Виктория, мы ребенка везем. Диарея две недели, говорят, последние дни с кровью, она очень плохо выглядит. У нее сыпь на ногах. Я такого в жизни не видел.

Через несколько часов Стан, облеванный смесью риса, сахара, подсолнечного масла и яичных желтков — нашего рецепта для детей на грани дистрофии, — внес на руках нечто очень напоминающее куль старой одежды.

— Весит сколько? — спросила я с порога.

— Шестнадцать, — ответил он.

— Что-то не похоже.

— Либр, — последовал ответ

«Боги!— пронеслось у меня в голове. — Либра — это меньше, чем полкило. Девчонка весит меньше 8 килограммов!».

Осматриваю, боясь пальпировать глубоко — тело усыпано гематомами. Девочка стонала и подвывала при каждом вдохе. Кожные складки стояли, как носки солдата, — признак отсутствия воды в тканях. Глаза казались такими невероятно большими, что делало лицо ребенка чрезвычайно взрослым и трагичным. Задние поверхности бедер были покрыты огрубевшей шелушащейся чешуей — типичная картина «квашиокровой кожи» (у длительно голодающих детей). Провела рукой по пораженному бедру. Кожа ровным пластом легла на перчатку, ребенок слабо заорал.

— Стан, это не инфекция. Они ее не кормят.

Сопровождало больную большое семейство. Шумная толпа в приемной рассуждала о чем-то на непонятном наречии, осуждающе глядя на мои попытки шприцем впихнуть в рот, вылепленный из язв и кандиды, раствор, похожий на гидровит (водичка с солью и сахаром в правильных пропорциях).

«Делать что будем?» — читала я в глазах медбрата.

— Стан, она совсем не пьет... Ты сможешь вену найти?

— Я смогу, только семью надо уговорить остаться.

На ломаном испанском обращаюсь к толпе:

— Останьтесь, ребенок болен, я врач, я помогу.

Семья дискутировала недолго.

— Мы не останемся в Похоме, — сказал отец семейства. — Здесь люди нехорошие живут, опасно тут. И денег у нас нет, работать надо. Дайте что-нибудь от поноса. И мы пойдем.
Жестом Стан удержал меня от резких выражений чувств.

— Заберете ее домой — она умрет, — заявил он.— Если не хотите остаться в Похоме, давайте полечим в Ялонвице, ближе к дому.

После долгих дискуссий, поставив капельницу, мы на маленьких носилках, сооруженных из клеенки и полотенца, отнесли ребенка в машину. Я снабдила Стана памперсами, бутылочкой для НАНа с соской и расписала схему лечения, после чего они отправились в Ялонвиц.

Три часа ночи. Делаю анализ кала с пеленок, в которые был завернут ребенок. Мне энергично салютуют яйца аскарид, власоглава и остриц, о чем я тут же доложила Стану. Он все же уговорил семью остаться в клинике Ялонвица, провел бессонную ночь, отпаивая дитя с ложечки витаминами, цинком, согревая полиэтиленовым одеялом, наполненным горячей водой. Утром девочка впервые заплакала в голос и сама, не захлебываясь, проглотила молочно-масляную смесь.

Несмотря на протесты Стана, родители все же забрали ребенка домой: «Мы сами ее будем поить, ей лучше, а у нас дома еще семеро детей, нам работать надо».

Через восемь часов после того, как ее забрали из клиники, девочка умерла.

Чаша хрупких весов, на которой была жизнь ребенка, а на другой — хлам вроде традиций, культуры, религии, не смогла перевесить рухлядь диких обычаев.

ЧТО ЗАПОМНИЛОСЬ

В Гватемале очень радовал обычай давать ребенку имя врача, принимавшего роды. Теперь там много Викторий.

В Гондурасе восторгала привычка пациентов обнять тебя после консультации.

На Гаити очень часто просят что-нибудь подарить. Или денег дать. Это поначалу очень возмущало — я ж вам и так помогаю! Но смотришь, как живут люди, — спят на улице, едят гольный рис — и понимаешь, почему они просят помощи. Они пытаются выжить.