Город на горе у вокзала

Источников познания прошлого много. Среди них такой, как документы и письма, оставшиеся от наших родителей. И дело здесь не столько в личностях, сколько в том, что эти документы являются вполне зримым свидетельством прошлого.

Самый первый документ

Начать следует с сохранившихся выписок (раньше использовали слово «выписей») из церковных метрических книг. Первая из них, сделанная по всем правилам и скрепленная гербовой маркой и датированная 1899 годом, гласит, что у прихожанина церкви из села Солоница (Полтавская губерния) казака Константина Чемериса родился и крещен сын Петр — мой отец. Вторая выписка сделана в 1906 году из книги церкви станицы Сретенская (ныне город Сретенск) в Забайкалье. Из нее узнаем, что в семье казака «иркутского населения» Михаила Могилева и дочери писаря Инженерного управления Восточной Сибири родилась и крещена дочь Анна — моя мать. Эти выписки служили родителям важными документами до 1933 года, когда впервые в стране были введены советские паспорта. На выписке у отца стоит штамп на башкирском (на латинице) и русском языках «паспорт выдан в 1933 г.» — это было в Уфе, а у матери только на русском языке, и это произошло в Чите.

Каждый, даже старый читатель может сказать, что у него есть свидетельство о рождении, выданное в загсе. Я тоже. Но у меня имеется и более ранний документ, которого ни у кого, уверен, не было, или он не сохранился, даже если имелся. Когда приближался срок моего появления на свет, родители пригласили на дом частнопрактикующую акушерку. Ее справка гласит: «Сия дана гр. Чемерис Анне Михайловне в том, что она разрешилась мальчиком 24 ноября 1927 г. в г. Чите. Принимала акушерка (подпись)». И далее личная печать акушерки. Мальчик этот и есть автор данных строк.

К началу 1933 года отец работал старшим инженером службы сборов правления Забайкальской железной дороги в Чите, а мать — бухгалтером в службе механизации. Правление в этом городе было расформировано, а все службы перевели в Иркутск. По направлению НКПС отец выехал в Уфу, где вскоре занял должность коммерческого ревизора по грузовым перевозкам в Уфимском отделении железной дороги. В середине декабря 1933 года мы прибыли в Уфу к отцу в товарно-пассажирском поезде «Чита — Москва». Я с матерью ехал в плацкартном вагоне, а моя бабушка — в полувагоне-теплушке с мебелью и прочим имуществом. Такой полувагон сейчас можно увидеть на небольшом постаменте с левой стороны от здания вокзала станции Дема.

Помню достаточно четко привокзальную площадь с какими-то санями, а выше — гору, покрытую снегом, дома и домишки с подымающимся ввысь кое-где дымом от печей. Нас встречал отец, который приехал сюда еще 5 октября. Он усадил меня с мамой в сани (бабушка осталась в теплушке, пока ту не перегнали на товарный двор), и извозчик повез нас по улице Шоссейной в сторону Дзержинской. Наше первое жилье не сохранилось: это было общежитие для паровозных бригад, на месте которого потом возникло бывшее трамвайное кольцо.

«Яблок и арбузов здесь нет…»

Сохранилось несколько писем отца в Читу, отправленных до нашего приезда. Они очень любопытны как с бытовой, так и с исторической точки зрения. В первом из них, от 6 октября, читаем: «Сегодня был в городе. Расположение города необычное с непривычки — на горе, а станция — внизу, возле реки Белой. Подъем крутой, хотя дорога мощеная, но во время дождей, говорят, грязь сильная. Сообщение с городом — до центра — 2,5 км. На автобусе — 60 коп. с человека». В другом письме содержится описание базара. В городе «имеется два больших базара — один в центре (это в районе Гостиного двора — авт.), другой поближе к станции» (ныне территория агрегатного завода по ул. Аксакова — авт.). Как человек очень внимательный и привыкший при своей профессии все считать и оценивать, отец приводит перечень цен на продукты на базаре, часть которых следует привести. «В будни они дешевле, в выходные дороже. Мясо от 8 до 12 руб. кг, молоко — 5 руб. четверть, масло сливочное и топленое примерно 20 — 25 руб. кг, яйцо десяток 5 — 6 руб., морковь (большой котелок) — 7 руб., капуста (большой вилок) — 2 — 3 руб.». В заключение о ценах писал: «Яблок и арбузов здесь нет, картофель пока не продают — запрещено. Вообще, продукты недорогие, а на Бугульминской линии (т. е. от Уфы в сторону Ульяновска — авт.) еще дешевле».

Некоторые сведения из вышеизложенного требуют пояснения. Картофеля было много, но республика не выполняла плана его заготовок и засыпки семфондов. Причина, как видно из газеты «Красная Башкирия» за октябрь 1933 года, — дожди, распутица, неумение организовать вывозку к станциям. В последнем письме в Читу отец просит мать купить и привезти в Уфу два мешка картофеля. Это задание было выполнено, и у семьи отпала одна из забот.

В стране до конца 1934 года сохранялась карточная система на основные продукты питания, причем в открытой продаже муки и печеного хлеба (белый хлеб имелся только коммерческий) не было. После провозглашенного в октябре 1917 года советской властью равенства трудящихся сохранялось фактическое неравенство в сфере потребления. Наша семья была прикреплена к закрытому распределителю для ответработников (литера А). Читаем теперь записи отца: «Ежемесячно на семью белой муки по 12 кг, мяса — на главу — 3 кг и остальным членам по 1 кг, молока по 1 — 2 литра на человека, селедки на семью — 5 кг, пряников — 7 кг (стоимость килограмма 2 руб.)». А более низшие категории железнодорожных служащих и рабочих могли приобрести какие-то продукты по специальным карточкам в обычном магазине железнодорожного ОРСа. Карточная система в стране была отменена только с 1 января 1935 года.

Представляет, по-видимому, определенный интерес зарплата того времени, ее элементы и вычеты. С 1922 года каждый работающий имел ежегодные расчетные книжки. За целый ряд лет они сохранились. В 1935 году оклад отца по должности составлял 350 руб. и 72 руб. ежемесячно на обеды. Удержания включали подоходный налог — 10 руб., госзаймы — 30 руб., культсборы — 7 руб. За форменное обмундирование (летний и зимний костюмы, шинель и фуражка) в среднем вычиталось 11 руб. ежемесячно. Много или мало? Оценивать и сопоставлять зарплату с тогдашним потребностями семьи, учитывая при этом, что моя мать стала работать вновь бухгалтером только с 1937 года, а бабушка пенсию не получала, очень трудно, да и просто невозможно.

Осенью 1934 года отец получил квартиру, правда, далеко не ту, которую ранее гарантировали. Теперь это была однокомнатная квартира (30 кв. м. + кухня) в семиквартирном бревенчатом доме по ул. Шоссейной, 15, ныне Вокзальная. Дом, как все тогда, — без удобств, отопление печное (голландка и русская печь на кухне), сарай, который бабушка немедленно приспособила под курятник.

Диктант о счастливой жизни колхозников

Воспоминание детства — очень пестрые и точечные, а общая картина прошлого — как бы в тумане. Но в целом до сих пор остается ощущение чего-то особенного, железнодорожного. Гудки, а то и рев паровозов (от путей до дома не более полукилометра) и запах от сгорающего угля, особенно когда ветер со стороны реки, а едкий белый дым накрывает все вокруг. Знатоки в то время сразу определяли, какой уголь шел в топки паровозов.

Мое вхождение, тогда семи-восьмилетнего мальчишки, невысокого и болезненного, в местную детскую жизнь было сложным. Я был вначале тем, о ком говорили: «новый». Значит, все остальные — свои, старые, коренные. Но были еще «городские», которые проживали повыше, в кварталах, прилегавших к улице Маркса, а также «кавэжединцы», приехавшие в Уфу с родителями после продажи Китаю Китайско-восточной железной дороги.

В сентябре 1935 года я пошел в первый класс. Моя первая школа — № 10 имени Ухтомского. Она располагалась в двухэтажном здании напротив вокзала, где ныне трамвайная остановка. Но уже с 1936/1937 учебного года здание передали под поликлинику. Средняя школа получила номер 49 и заняла четырехэтажное здание (бывшая воинская казарма) напротив депо (оно не сохранилось — разрушено оползнем).

Моя учительница в 1 — 4 классах — добрая, приветливая, какая-то всегда светящаяся — Зоя Константиновна Шатрова. Ей тогда было, видимо, лет 25 — 30. Учился я неровно, как видно из сохранившихся табелей успеваемости за все годы. За первый класс по двум предметам — «отлично», по пяти — «хорошо» и одна «тройка» (труд). Пропустил по болезни 29 дней. За 4-й класс оценки почти такие же, но была тройка по русскому языку (письменно). Не могу вспомнить, почему меня освободили от испытаний, тем более пропустил четыре дня, но по физкультуре значится «пятерка».

Хуже с сохранностью тетрадей: их всего несколько (от отца сохранились тетради по французскому языку). Когда я их вновь просматривал, то пытался понять, как и чему нас учили. Тетрадь за третий класс содержит диктант о счастливой жизни колхозников, которую им дала советская власть. Я до этого всего один раз (в июле 1935 года) был в деревне — Бочкаревке, что недалеко от остановки «Пионерская» (ранее «Разъезд Ключарево»). Помню невзрачные избы, покрытые соломой, неухоженные дворы. И именно тогда я впервые увидел оборотную сторону крестьянской жизни в 1930-е годы.

В июле 1935-го наша семья сняла у путейского рабочего Гордеева комнату для отдыха в длинном бревенчатом доме на разъезде Ключарево. Этот дом сохранился до сих пор. Сейчас он относится к детскому оздоровительному лагерю. Тогда сразу за этим домом начинался густой дубняк с редкими березками. Как-то мы с матерью углубились в этот лес и наткнулись около оврага на землянку, рядом с которой копошились дети и чем-то «по хозяйству» занимались мужчина и женщина (видимо, родители). Моя мать как-то растерялась, а на мой вопрос «кто они?» что-то невнятно ответила и скорее увела от этого места.

Гораздо позже я спросил ее об увиденном. Она сказала, что это выселенные из деревни, раскулаченные. Я вновь не понял, что это значит. И только в 50-е годы уже смог уяснить, с кем же меня столкнула мимоходом лесная встреча. Раскулаченных по первой категории, как известно, ссылали подальше, «до самых до окраин», по второй — в спецлагеря на стройки социализма, а по третьей в ряде случаев разрешали селиться вне родных деревень как угодно в данной местности. Землянка, видимо, и принадлежала последним.

Так, постепенно, Уфа становилась родным для меня городом. Это родство продолжается уже 79 лет.

Виктор ЧЕМЕРИС — один из наших постоянных авторов, публикации которого наверняка заметил вдумчивый и неравнодушный читатель, интересующийся историей. На днях Виктору Петровичу исполнилось 85 лет. Поздравляем!