Все новости
Культура
11 Февраля , 11:15

Исторический дуэт гусляра и кураиста…

Талантливое слово помогает вернуться в прошлое, чтобы лучше узнать настоящее

коллаж Дмитрия ФАЙЗУЛЛИНА
Фото:коллаж Дмитрия ФАЙЗУЛЛИНА

Недавно исполнилось 145 лет со дня рождения писателя Григория Белорецкого. Уверен, что немногие белоречане знакомы с творчеством Григория Белорецкого. Слышали о нем, конечно, все, но вот читали ли?

Когда я только прикоснулся к творчеству Григория Прокопьевича, меня первым делом удивил его язык — чистый, образный, яркий, отражающий простонародную жизнь горнозаводских поселков…

Тяжелой была эта жизнь! Работа на заводе была настоящей каторгой для людей, которых пригнали сюда насильно во времена промышленного освоения Южного Урала. И неудивительно, что именно наш край стал одним из революционных очагов, где идеи всеобщей справедливости находили самый благотворный отклик в душах рабочего люда. Григорий Ларионов (Белорецкий — творческий псевдоним), как и многие представители интеллигенции тех лет, находился на самом гребне новых в ту пору мировоззренческих течений: он верил в неизбежность социальных перемен путем свержения самодержавия; верил в свободный труд во благо всеобщего процветания; верил в светлое будущее, которое непременно настанет…

Сразу сделаю небольшое отступление. Сегодня новоявленные историки представляют Великую Октябрьскую социалистическую революцию как историческую нелепость и случайность. По их мнению, это был государственный переворот, который окровавил светлый лик исторической России. А она, Россия, была в их представлении неким сказочным царством Берендея, где гимназистки румяные кушали конфетки-бараночки, а сытый народ водил широкие праздничные хороводы, периодически крестясь на золотые маковки церквей… Картинка завлекательная, но… Вот пример: давайте представим себе большую деревянную усадьбу, которая с годами пришла в ветхость, просел фундамент, прохудилась крыша, покосились набок пустующие амбары, вишневый сад зарос чертополохом, и там нагло пасутся деревенские козы. И вот усадьба сгорает. Кто виноват в этом? Нерадивый хозяин, который напрочь запустил свою усадьбу, лишь изредка навещая ее, или пьяный работник, бесшабашно швырнувший горящую папироску в огромную кучу сухого мусора, накопившегося на дворе? Вопрос риторический. Но в том-то и дело, что нынешние исследования революционного пожара в России всегда почему-то ограничиваются лишь условной папироской.

Григорий Белорецкий глядел глубже: он видел неизбежность социального взрыва на фоне прогнившей системы государственной власти. Он описывал в своих рассказах горнозаводскую жизнь рабочих, где царила беспросветность, пьянство и нищета… Причем нищета в своем первородном виде, когда люди находились на границе выживания. Сегодня тоже многие называют себя нищими, одновременно мечтая похудеть.

Григорий Прокопьевич Ларионов родился в Белорецком районе в 1879 году в богатой купеческой семье. С ранних лет он проявлял недюжинные способности: в четыре года научился читать и писать, досрочно окончил приходскую школу и поступил в Уфимскую гимназию. Ее он окончил с золотой медалью. Григорий Ларионов первым среди образованной молодежи Белорецкого завода стал студентом, поступив в Санкт-Петербургскую военно-медицинскую академию. С этого времени он начинает писать свои первые очерки, взяв впоследствии псевдоним Белорецкий. Очерк — это излюбленный жанр писателя. Его творчество большей частью было посвящено Уральскому краю, жизни заводских крестьян, которые находились в плену многовековых предрассудков.

Поразительно: читая Белорецкого, приходишь к выводу, что с тех времен мало что изменилось в нашей жизни. Те же безысходность, тоска и стремление русского человека найти свою особую правду, которая в историческом разрезе вдруг оказывается очередной ложью. Он намеренно сгущал краски, чтобы контрастнее и выпуклее показать пагубность социальных недугов. Вообще, Григорий Белорецкий — писатель очень грустный. И герои его очерков — люди несчастные, страдающие, одинокие.

Позвольте коснуться отдельных произведений писателя…

Образы Вячеслава Ивановича и Ивана Николаевича в очерках «Страдалец» и «Юбилей» колоритны, взаимопротиворечивы и вместе с тем во многом похожи друг на друга. Первый — типичный обыватель, случайно ставший учителем. Второй — учитель по призванию, несмотря на свои сомнения по поводу начертанного ему пути. Первый — немощен, жалок и безынициативен. Второй — полон идей и энтузиазма. Вячеслава Ивановича никто не жалеет, не говорит ласковых слов, даже собственная жена. Иван Николаевич в этом не нуждается, но тоже остается один на один с темной, дремучей, непросвещенной крестьянской массой. Оба страшно страдают: первый от собственных психологических комплексов, второй — от невежества окружаемой действительности. Эти образы узнаваемы и сегодня: разве мало среди нас людей, кто всю жизнь делает не свое дело? И разве меньше стало невежества, в котором может захлебнуться любой, бросивший ему вызов?

Башкир Хайритдин — один из героев очерка «Поздней осенью». Очень советую почитать это произведение всем, кого интересует жизнь горнозаводских крестьян, их взаимоотношения друг с другом. На мой взгляд, Хайритдин является символом уничтоженной самобытности. Он последний из могикан, кто тихо и печально протестует против главенства новоявленных и враждебных для него образов тогдашней действительности. Его патриархальная, кочевая, размеренная жизнь была нарушена вторжением цивилизации в виде больших и даже чудовищных в его представлении заводов, исторгающих смрад, шум и оскверняющих кристально чистые реки. Хайритдин играет на курае и плачет. Он заунывно вспоминает, как пришли «бояре», обманом забрали землю и нарушили многовековой уклад народа, жившего в этих непроходимых лесах. Хайритдин смотрит на место, которое когда-то считалось священным у башкир, смотрит, и его сердце сжимает тоска: еще недавно здесь стояли высокие ели, а теперь «бояре» вырубили деревья, превратив святое место в одинокую пустошь.

Рядом с Хайритдином мы видим русских горнозаводских крестьян. Хайритдин находит с ними общий язык, они близки ему по духу; он видит их нужду, чувствует их боль, и все это согласуется с его внутренним миром. Он понимает, что русские такие же, как он! Русских тоже принесли в жертву алчному божеству, олицетворением которого являются круглосуточно горящие горны.

Боль башкирского народа выражает русский писатель. И это очень символично! Сделаю небольшое отступление, хотя мои рассуждения кому-то наверняка покажутся пропагандистскими штампами, распространенными в советскую эпоху.

Несколько лет назад в городе был установлен памятник Твердышеву, которого назвали основателем города. Пусть так… Но, на мой взгляд, истинным его основателем является работный люд, пригнанный сюда насильно с прижитых исторических мест. Мы не можем спорить с историей, жернова которой неумолимо перемалывали людскую массу при освоении новых земель. Этого требовало время, когда происходило становление русской промышленности. Но мы имеем право на оценку исторических персонажей! Кто поверит, что ушлые предприимчивые купцы скупили эти земли исключительно для того, чтобы дать стране железо и наполнить государственную казну? Понятие патриотизма этими людьми совсем не двигало: они заботились только о сверхприбылях! Труд был рабским, дармовым и каторжным, крестьян насильно приписывали к заводам, а местное население варварски изгонялось с обжитых земель. Причем делалось это с помощью башкирской знати, которая имела от этого немалую маржу. Выгодно было всем — государству в лице берг-коллегии, русским купцам, башкирским беям…Только вот интересы простого люда никак не учитывались. У народа была одна единственная цель — выжить в этой глухомани, не погибнуть возле молота, не умереть с голода… Поэтому, наверное, было бы уместно установить в городе памятник дружбы и согласия людей труда, где был бы запечатлен образ русского рабочего вместе с образом башкирского кочевника…Они сумели подружиться… Навеки! Они слились воедино вопреки всем обстоятельствам злой эпохи, где человеческая жизнь практически ничего не значила…

Герой одного из очерков Белорецкого мечтает уехать в «Рассею» из проклятой Сибири — этим именем в ту пору называли и наш Уральский край… Уехать из этой страшной страны, где процветает рабство и лихоимство. Он мечтает о мифической «Рассее», которая существует где-то там — за широкими реками, древними хребтами, обширными и дикими лесами. Она, «Рассея», мнится ему сказочным царством, где люди живут раздольно, сыто и широко. Где нет проклятых заводов, жестоких управляющих и норм выработки. Нет хамства, пьяных гульбищ в редкие праздники, драк, болезней, каторжного труда, нелепых и страшных смертей, постоянного обмана, недовеса, недовоза, недосыпа… Он ходит и хмуро твердит одну и ту же фразу: «Уеду в Рассею!»

Нет в мире народа, который умеет мечтать так же страстно, самозабвенно и отчаянно, как умеет мечтать русский народ! В этом его главный исторический недостаток. И вместе с тем — глубинное величие.

«На Руси веселие пити, не могем без этого быти!» — заявляет герой очерка «Сказитель». Поначалу он кажется человеком сдержанным, серьезным и даже святым по народным канонам Руси. Он ходит из завода в завод и, играя на гуслях, поет старинные песни-былины. Уже в те времена подобный образ жизни считался чудаковатостью. Но сказитель внушает доверие, он как бы являет собой маленький осколочек Святой Руси, каким-то образом залетевший в башкирские края. Но в конце очерка сказитель вдруг предстает в ином облике: он превращается в пьяного, нагловатого мужика с циничным отношением ко всему, что он только вчера называл святым… Мы видим человеческую раздвоенность и поначалу не понимаем, какая из этих частей является искренним выражением характера. И только внимательный читатель сумеет уловить неразрывность этих половинок: сказитель тоже, как и Хайритдин, протестует! Он пропивает гроши, собранные им за исполнение былин, и тоскует о потерянной и забытой в стихиях времени истинной Руси. Он облекает мифами прошедшие эпохи, воспевая в былинах героизм, подвиги и всеобщую справедливость. Сказитель чем-то напоминает горьковского Луку, только в отличие от последнего он воспевает не светлое будущее, а прошлое, которое тоже озарено слабым лучом несбывшейся надежды…

Жить прошлым легче, чем думать о будущем, где нет просвета.

Григорий Белорецкий не дожил до революционных событий 1917 года. Кстати, я почему-то уверен, что он не принял бы революцию и уехал бы из страны. Или, как многие представители тогдашней интеллигенции, спрятался бы в своем внутреннем мире, оградившись от лихолетья жестоких перемен. Слишком непростым испытанием стала революция для тех, кто когда-то звонко возглашал о ней. Они не ожидали такого широкого потока крови и стихийного безумия, когда наружу выплеснулось все, что веками копилось в народной душе: исторические обиды, обманутые надежды, несбывшиеся мечты о пресловутой справедливости. Революция сметала все на своем пути, как бурлящая вода, прорвавшаяся из старой плотины, сносит барские угодья вместе с утлыми крестьянскими избенками.

Повторюсь, что этот процесс был неизбежным и объективным! Рано или поздно плотину после очередного половодья все равно прорвало бы…

Григорий Белорецкий покончил жизнь самоубийством в городе Скопине, где жил в последнее время. Это случилось в 1913 году, и кто-то из исследователей его творчества назвал его смерть протестом против празднования 300-летия дома Романовых. Мне думается, что это полная чепуха, невзирая на какие-либо указывающие обстоятельства. Да, писатель находился в жестких рамках цензуры, но у него оставалось узкое пространство для протеста в своем писательском деле. Как оставалось оно у Вересаева, Зощенко, Короленко. Кстати, последний давал творчеству Григория Белорецкого очень высокую оценку.

На досуге возьмите в библиотеке книгу Григория Белорецкого и окунитесь в мир его очерков — грустных, но бесконечно искренних. Окунитесь в мир, казалось бы, ушедшей, но, увы, по-прежнему во многом узнаваемой сегодня эпохи...

Автор:Игорь КАЛУГИН, корреспондент газеты «Белорецкий рабочий»
Читайте нас в