Магия слова

Всем нам так или иначе приходилось примерять на себя роль мастера художественного слова. Кто-то в нежном возрасте под умиленные взгляды мамы и бабушки, встав на табуретку, пытался пленить Дедушку Мороза с подозрительно знакомыми папиными глазами задушевным: «Долго брел средь ив и сосен к нам на елку Дед Мороз». Поколение постарше, несомненно, вспомнит, как застенчивые девушки в юбках колоколом млели, когда находчивый кавалер нежно шептал на ушко строчки «собственного сочинения»: «Я вас люблю, хоть и бешусь, хоть это труд и стыд напрасный...».

А кто-то раз и навсегда был околдован магией слова, способного вызвать восторг, любовь, ненависть, способного убить или вознести. Как Александр Донгузов, не так давно получивший звание народного артиста РБ, мастер художественного слова Башкирской филармонии.

Страшилки от училки

В том, что Александр Анатольевич почти 40 лет преданно служит своей профессии, несомненно, есть немалая заслуга учителей. Тот самый волшебный пинок, направивший «юношу, обдумывающего житье» в верном направлении, он получил в 64-й уфимской школе, где трудились люди, любящие свою работу и, прежде всего, учеников.

— Александра Федоровна Мязина прожила большую жизнь: ей было за 90, когда она ушла, — рассказывает Донгузов. — Вспоминается, как она возила нас в Красный Яр. Мы ночевали там в школе. А она рассказывала нам в темноте истории-страшилки. Много лет спустя мы с ней встретились, я все выпытывал, откуда она взяла особенно впечатливший меня рассказ. Она не помнила. Зато в сей же час мне его пересказала: без запинки, как по писаному. Однажды я ее обидел. Нам задали выучить «Бородино». Она поставила «четверку». Я выступил с заявлением: «Не согласен!». Стихотворение мне нравилось, и «четверка» казалась оценкой недостойной. А она заплакала. При нашей этой встрече я сказал, что давно хотел извиниться. За что, она уже не помнила. Она просто нас любила. И прощала.

Александр Алексеевич Федоров был фронтовиком, раненным на Курской дуге. Он был воспитанником детдома, совершенно одиноким попал на фронт, после ранения его привезли в Уфу — в никуда. За ним стала ухаживать одна из санитарок. А после комиссования взяла его к себе жить, помогла ему закончить педагогический институт. Я обычно писал сочинения объемом в школьную тетрадку. А он писал мне ответ примерно такой же величины, призывая учить знаки препинания и расхваливая содержание. Я занимался в пионерском театре, а он ставил там спектакли. И у меня было ощущение, что я являюсь его продолжением, человеком, осуществившим его мечты.

Когда в культуру вмешивается политика

Словом, дальнейшая судьба Александра-выпускника была совершенно ясна: ярко освещенная сцена маячила перед его мысленным взором.

Но в только что открывшемся институте искусств набирали режиссеров. Не артистов, конечно, но все же... Александр учился хорошо. А с третьего курса ушел. В никуда. Хотя мы и затвердили утешительную фразу, что культура вне политики, в дело вмешалась именно она. Педагогом студента Донгузова была легендарная Шаура Муртазина, человек необыкновенный и в профессии, и в жизни. Максималистка, бесконечно преданная своему делу, жившая по высшим принципам порядочности, которые и воспитанникам своим внушала. Мечтавшая, чтобы сцена ушла от шаблона, чтобы в республике был европейского уровня театр. Твердившая как аксиому: «Творчество — это преломление личности», воспитывавшая как раз не режиссеров только, но — личностей.

Шаура Мусовна вынуждена была уйти и из института, и из театра — как дочь репрессированного. Александру было 22 года, он встал на ее сторону. И ушел вместе с ней и разделявшими его взгляды ребятами.

В то время в Стерлитамаке работали ученики Муртазиной. Она списалась, и Александр поехал показываться. В его рукаве как раз была припасена козырная карта: в конце второго курса он сыграл значительную роль — Раскольникова в «Преступлении и наказании». Ее и показал в Стерлитамаке. Что интересно: тогда же в город приехала московская комиссия. В это время вышел спектакль «Петербургские сновидения» с необыкновенно популярным Геннадием Бортниковым. Александр достойно выдержал сравнение и заслужил лестное одобрение столичных искушенных знатоков. Театральная жизнь ставшего стерлитамакцем Донгузова могла бы сложиться очень даже удачно, но грянула армия. А после нее возвращение опять в никуда.

Уфа — Ярославль

Но был у Александра задушевный друг-товарищ — небез;ызвестный Борис Ларионов, кстати, долгое время работавший директором Городского дворца культуры. Он и предложил: «А давай в Русскую драму!». Между тем с Габдуллой Гилязевым, тогдашним худруком театра, Александр был «в контрах».

— Я как-то даже руки ему не подал: он был не на стороне Шауры Мусовны. Но поддался на уговоры Бориса и пошел. И Гилязев меня взял. И никогда не напомнил, какое оскорбление я ему нанес. Получилось: люди, на которых я надеялся, даже пальцем ради меня не пошевелили, а человек, вроде бы считающийся моим недругом, не только помог, но и не упрекнул ни разу, — вспоминает Александр Анатольевич. — Играл я, правда, роли небольшие. За исключением ролей в детских сказках: Петрушки, Лешего. Проработал год и опять ушел.

Дело в том, что Донгузова, по его словам, свербило то, что...

Полный материал читайте в печатной версии газеты или PDF-формате.