Медовый край, медвежий угол

...Ульи с пчелами на обочине грунтовки встречаются уже за сотню метров до официальной, но скромной самодельной вывески «Пчеловодческое хозяйство А. П. Карася», сопровождаемой — в чистом поле-то! — дорожным знаком «Пешеходный переход», по случаю где-то прибранном. Для пущей заметности, видно. А также по приколу.

У Карася, как всегда, многое по приколу. Неуемный на гремучую смесь фантазий с реальностью, он всякий раз расскажет вам такое, что «хошь верь, хошь падай». То у него уж-гадюка на территории объявится, прохода никому не дает, то лисенок из оврага его лично встречать выбегает... Причем клянется-божится, что все это — чистая правда и ничего, кроме правды.

Вот и в этот раз Андрей Павлович, по обыкновению пребывающий летом в одних шортах и без обувки даже (а ведь дедушка давно уже, и неоднократно!), огорошивает при встрече последними природными наблюдениями:

— Женьк, веришь-нет — медведей нынче до...! Я уверяю! На днях в лес ходил, грибы для дымарей смотрел, так уже такие тропы набили! Скоро лежки начнут устраивать. Сезон закончится, вот уж они на пасеках-то похозяйничают!

Это в паре километров от Никольского. Внук его сюда на велосипеде ездит.

— А мед нынче есть! Грех жаловаться. Чуть не по фляге с семьи вышло! Я только в Москву этим летом две тонны отправил.

— И почем нынче оптом?

— По две сто за банку вышло. Прям за наличку. Ей-богу, сюда и привезли: «Нате вам, Андрей Павлович! Благодарствуйте!».

— То-то я смотрю, у тебя под каждым кустом даданы понапиханы.

— А это не мои! Это я в аренду сдаю. Моих-то всего знашь сколько? 380 всего. А сколько я семей с матками по весне продал?! У меня ведь с апреля пасека работает!

Кому-то Карась может представиться этаким щуплым, безобидно привирающим дедом Щукарем. И будут не правы. За вечно загорелыми жилистыми плечами и седой головой с короткой стрижкой по факту значатся сельский магазин, пилорама, несколько домов на продажу, что-то вроде базы отдыха местного пошиба плюс... отстроенный заново совместно с сельской общественностью православный приход святого Николая. Так что дыма без огня... Другое дело — чего когда больше.

А мы пока слушаем да едим что подают.

А подают нынче к чаю, естественно, мед. В чайном же бокале, где поверху — будто нарочно и как бы в доказательство натуральности продукта — красуется с полдесятка пчел.

— У меня ведь, Женьк, мед нынче — чистая липа. Сто процентов!

— Прямо сто? Бывает, что ли?

— Бл...ин! Специально в Уфу, на Зорге с пробами ездил. Сказали: «У тебя, Карась, не мед — гольная липа. Сто процентов!» У меня в округе, кстати, у одного такой!

— А у Малахова, Астанина, Хабирова, Володи Беспоясова?.. У вас же тут через одного медом занимаются. Один другого краше. У Малаха только, небось, семей двести на Рябиновке...

— Ну-у-у!... Так сказали!

— И что, у тебя лучше даже, чем у Просвирнина?

— Вот разве что у Просвирнина. Так он же ученый! Ему положено.

Когда-то я уже писал об Анатолии Просвирнине и сравнил, помню, его пасеку на взгорке с ульенесущим крейсером в океане предуральской тайги, а его самого — с адмиралом непотопляемой эскадры, непрерывно посылающим своих разведчиков в лесные глубины и дали.

Анатолий, видно, этот образ запомнил и встретил нас, корреспондента и фотокора, своеобразным заранее подготовленным рапортом: мол, за время вашего отсутствия на вверенном мне флагмане... и так далее.

Комплекцией больше похожий на боцмана, а по решительности — на капитана слаженной морской команды (все — от борьбы, которой серьезно занимался в юности), он действительно нынче слывет за ученого пчеловода. Да что слывет — по сути им и является. В дипломе о высшем образовании так и записано: «зооинженер-пчеловод».

На правах старого знакомого начинаю с подначки:

— Что-то у тебя «вооружение» поредело, что ли? Сколько ульев? Карась вон божится, что у него 380!

— Карась-то? Карась может... Не удивлюсь, если и не соврал. Есть пчеловоды, которые и по тысяче имеют. А уж по 400 — 500 не редкость. А я, ты ж знаешь, много никогда не держу. За бешеной прибылью не гонюсь. И потом: у Карася на обслуге целая бригада, а я один. Жена работает, дочь учится. Так что у меня 65 семей всего. И то лишку. Норма при условии грамотного обслуживания — полста на человека.

За Анатолия Павловича добавлю, что у себя в Вознесенке, деревеньке на полторы улицы недалеко от Никольского, он еще и пернатую живность держит, и лабораторию по меду, где бесплатно консультирует и наставляет всех желающих (по его словам, за 56 лет человек 50, не меньше, азам пчеловодства обучил), да еще и статьи в умные журналы успевает писать, потому как совместно с башкирским отделением РАН ведет активную научную работу.

Вот с этого места — осторожней. Потому как завести Просвирнина на разговор о его общественной и научной работе — все равно что глухаря пустить на токовище. Причем, если сначала ты еще что-нибудь понимаешь, то далее непременно следует «непереводимая игра слов с использованием местных идиоматических выражений».

Хорошо, что у вас есть я, который, как добрый знакомый героя, тут же ввернул ему фразу из другого фильма: «Помедленней, пожалуйста, я записываю!» Благодаря чему сейчас вы сможете вкратце ознакомиться с содержанием произошедшего у нас разговора о состоянии отечественного пчеловодства.

Пункт первый. Пчеловодство нынче не то, что пчеловодством считалось вчера. Раньше оно было как бы более замкнутым, более обособленным в местной природе, нежели современное. Взять ту же природу. Многие годами пользовались одним и тем же календарем медоносов: вот калина отцвела — через столько-то дней липу жди. Сейчас — не пойми что. Был год, когда липа уже 16 июня цвести начала. Потом, каких-то болезней пчел вообще не существовало, многие яды-химикаты еще не были придуманы, сравнительная географическая изоляция в условиях полного отсутствия глобализации оберегала от скрещивания видов и так далее.

Отсюда пункт второй. Старое представление о пчеле не годится, как не годятся и все книги о пчеловодстве 50 — 90-х годов прошлого века. Да и начала нынешнего тоже. Нужно представление новое. Вот гнильцовые болезни. Когда они объявились, казалось, все — конец пчеле. Целые пасеки сжигали. Но нашли лекарства. А вместе с ними пришли новые проблемы. Антибиотики оставались в меде, а это — некондиция по стандартам. Сегодня известно 120 — 130 болезней пчел.

Мы их тоже лечим с переменным успехом. И получаем новые проблемы — скажем, с экспортом продукции. За границей наш мед бракуют по многим параметрам, несмотря на веками наработанный бренд. (Обработка рапса и других масличных культур китайской химией в последние два года тому лишнее подтверждение. Так и было заявлено высшим сельхозначальством: ничего не бойтесь, сейте рапс, это рыночный тренд, а пчеловоды, они всегда будут недовольны). Кстати, рапсовый мед в рот не возьмешь, до того противный! А пчела что? Пчела, если больше некуда, туда летит, где хоть что-то похожее на нектар найдет. Известны случаи, что и асфальт, и гудрон в улья таскали.

В то же время к нам прет мед из Поднебесной, где приноровились делать его... вообще без пчел. Намешают в пластиковой бочке всякой дряни, добавят к сахарному сиропу инвертазы, вот что-то похожее на мед и получается. И к нам гонят. Ненатурально, зато дешево. Кто не понимает, тот берет. Фальсификат, по последним данным, достигает 60 процентов. Сейчас, когда границы закрыты — худа без добра не бывает — есть надежда, что рынок реабилитируется и отреагирует адекватными ценами. Которые, кстати, при отменном качестве остаются в пределах прошлогодних.

Пункт третий. Что с пчелой надо делать? Ни-че-го! В пчелиной семье есть все, чтобы противостоять современным напастям. Нужно только это «все» выявить, концентрировать или синтезировать, и пчела сама отреагирует. В этом отношении исследования нашей Академии наук находятся на мировом уровне, если не выше. Вот, например, выделенный башкирскими учеными ферамонный препарат пчелиной матки (Анатолий достает из холодильника маленький пузырек с темной жидкостью). Достаточно одного мазка, и пчелы облепят это место как приклеенные. Метод биологической ловушки. Чем гоняться, скажем, за пчелиным роем по лесу, лазить, рискуя здоровьем, по деревьям, нужно лишь пометить этим ферамоном заранее подготовленный улей, и часть семьи сама туда переселится. Иммунитет, опять же, укрепляется. Я, например, уже сколько лет своих пчел вообще не лечу. Обхожусь профилактикой. И ничего, прекрасно зимуют, идут в сезон крепкими, в отличном рабочем состоянии.

Вот именно за этим безвредным, экологически безопасным для пчелы и человека направлением — будущее пчеловодства.

Ну и, конечно, я не мог не поинтересоваться отношением Просвирнина к недавно заявленному проекту по созданию в республике французами экспортно ориентированной пчеловодческой базы на 50 тысяч пчелосемей. Ответ ученого пчеловода был таков:

— Знаю, что появилась новая компания «Счастливая пчела», знаю, что разработана дорожная карта на ближайшие пять лет, но пока я сам не ознакомлюсь с обоснованием проекта, отношение у меня останется скорее скептическим. И дело даже не в том, что инвесторы из маточной компании «Отрада» вообще-то 15 лет специализируются в России на свиноводстве. Я бы задал специалистам из Франции пару-другую вопросов. 1. Где они собираются 50 тысяч пчелосемей сажать? В дополнение к уже имеющимся 300 тысячам. Потеснят наших любителей и профессионалов? 2. Кто будет у них работать? То есть, местные пчеловоды или с собой привезут? У нас, например, кадров не хватит. 3. Имеют ли они современные технологии медопроизводства? Здесь сомневаюсь. И 4. Как их пчелы будут контактировать с нашими? И кого именно они намерены завезти? «Карпаток»? «Кавказянок»? Среднерусских? Да, при перекрещивании производительность у метисной пчелы возрастает на 15 — 20 процентов, но уже через пару сезонов, научно доказано, резко падает.

В общем, вопросов много. А есть ли на них ответы в проекте — сказать не могу.

Нуримановский район.