Игра в четыре руки

1976 год. Уфа. Середина осени. Я уже несколько месяцев совмещала работу на заводе и сотрудничество с прокуратурой. На столе под стеклом у Дементьева лежали несколько черно-белых фотографий. Меня заинтересовал снимок пожилого мужчины на скамеечке с книгой в руках. Фото где-то 60-х годов. Я неоднократно спрашивала о нем Михаила Александровича, но нашу беседу постоянно прерывали. Мне только была известна фамилия этого гражданина — Овидис.

И вот однажды в конце рабочего дня мой следователь полюбопытствовал: «Галина, а как ты относишься к классической музыке?» Вопрос озадачил. Прочитав удивление на моем лице, он хмыкнул: «Ну да! Ты, наверное, думаешь, что я только отпечатки пальцев сличаю и улики к делу подшиваю?». Михаил Александрович закурил и оценивающе смерил меня взглядом. «Давай я тебя домой подвезу, ты переоденешься, и мы поедем в филармонию на концерт симфонического оркестра. Билет лишний есть. Жена сегодня занята. А ты сможешь познакомиться с Овидисом».

В театральном буфете нас поджидал седоватый элегантный джентльмен, а-ля доктор Ватсон, лет восьмидесяти, с усами и небольшой бородкой, в хорошо сшитом костюме-тройке. Дементьев представил нас. «Борислав Богданович, — улыбнулся новый знакомый. — А про вас я наслышан. Похвально, что вы любите классическую музыку». Я было уже открыла рот, чтобы возразить, но Михаил Александрович незаметно сжал мне мизинец. Впрочем, мои более чем скромные познания в оперно-балетно-симфоническом искусстве весьма скоро проявились, но были восприняты с пониманием.

После концерта Борислав Богданович предложил поехать к нему. Занимал он половину старинного дома на улице Цюрупы, расположенного в глубине двора. Внешний вид деревянного особнячка был неказистый, но внутри меня удивили высокие с лепниной потолки и уютная планировка квартиры. Просторная кухня с большим обеденным столом, диваном, огромным буфетом и телевизором. Большая гостиная условно поделена на спальню и кабинет высоким книжным шкафом. Из кабинета выход на веранду, опоясавшую часть дома и соединенную с крыльцом.

«Богданыч, — обратился к хозяину Михаил Александрович, — моя помощница очень хотела с тобой поговорить. Расскажи о себе, о детстве, как в профессию попал... А я ужин разогрею». По тому, как мой шеф ориентировался в этом доме, я поняла, что бывает он здесь достаточно часто и чувствует себя свободно.

Мы с Овидисом прошли в кабинет, где всюду лежали ноты, газеты, книги. На пианино стоял портрет красивой молодой женщины в армейской гимнастерке, перепоясанной портупеей. «Анечка, супруга моя, — пояснил Борислав Богданович. — Три года будет, как померла». Он протер салфеткой свои очки. Мы помолчали. «Вы музыкант?» — спросила я. — «Нет, что вы! Моя мама была музыкантом, а я получил домашнее музыкальное образование. Вот Михась училище музыкальное окончил. Вы слышали, как он Грига исполняет?» — «Михась» «исполняет Грига»?! Дементьев?!!» — «Дааа... Михась. Мне он как сын. Добрейшая душа. Умница и работяга». Мое потрясение оказалось столь глубоко, что я буквально потеряла дар речи.

«Тогда кто же вы по профессии?» — пролепетала я. — «Сыщик. Полковник в отставке».

Из кухни плыли ароматы гречневой каши и кофе. «Галочка, я хочу угостить вас моим фирменным блюдом: гречка с грибами. А оладьи меня Михась делать научил. Идемте!»

Стол был сервирован как в ресторане. Михаил Александрович снял фартук и достал из холодильника салат. «Богданыч, рюмки сполоснуть?» — «Есть коньяк и «Токайское»! Завтра суббота. Ребята, ночуйте у меня! Места всем хватит». — «Не возражаю. Жена у племянницы осталась. Дочка в Москве. Правда, в воскресенье у меня дежурство по городу. Но выспаться успею».

После ужина Михаил Александрович вымыл посуду, навел порядок на кухне и устроился в уголке дивана с журналом. Овидис принес альбом с фотографиями и, полистав его, начал рассказ: «Родился я в Одессе в 1895 году. Отец был служащим по торговому ведомству, мать — преподаватель музыки. Однако решающее влияние на мое будущее оказал мамин брат — адвокат Сергей Константинович Зайков. Именно у него обнаружил я богатую библиотеку, в которой было множество книг, описывающих приключения сыщиков. Позже я, конечно, бывал у дяди на работе, слушал всякие разбирательства, вникал в тонкости человеческой души. До революции успел окончить Московский университет и поработать в Одессе инспектором в полиции. Работа нравилась. Бывало всякое...

Первое дело? Убийство. Обычное, как говорят, бытовое. Пьяный муж приревновал свою жену к соседу и ударил топором. Потом выяснилось, что подозрения его беспочвенны, а человека не вернешь. Помню, как убивался мужик, как винил себя... Куча детей без матери осталась. Запомнился старший парнишка лет четырнадцати: взгляд застывший, как у мертвого, а сам тощий, ребра пересчитать можно. Удивительно! Потом встретился я с ним лет через пятнадцать, он к нам в милицию работать пришел. Хорошим сыскарем стал. Утверждал, что именно тогда, когда мать зарубленную увидел, решил городовым стать, чтобы людей защищать».

«Богданыч, ты про «фамильное дело» расскажи, — Михаил Александрович половником налил нам в бокалы компот. — Как ты подзащитного дядиного в конце 20-х искал». — «Да-да! Было такое! Колечко с сапфиром и бриллиантами пропало... Случилось это в марте 1917 года. Жили в Одессе на Маразлиевской улице две сестры Александра Карпинская и Белла Вагнер. Александра была замужем, имела троих взрослых детей, а Белла — старая дева.

Сестры были вполне обеспеченные и даже богатые. Отношения между ними считались дружескими, доверительными. Однажды у Александры пропало кольцо. Кольцо очень красивое и дорогое: сапфир в окружении нескольких бриллиантов редкого серо-розового цвета.

Обстоятельства пропажи таковы: Карпинская, проснувшись рано утром, сидела в ночном пеньюаре возле туалетного столика и причесывалась. Из шкатулки она достала серьги и то самое колечко. Вдруг в коридоре (а их восьмикомнатная квартира располагалась на втором этаже) раздались звон разбитой посуды и отчаянные вопли прислуги.

Александра выскочила за дверь и увидела свою горничную с обваренными кипятком руками, а на полу осколки разбитого кувшина. В конце коридора скрылась фигура поварской дочери — десятилетней шустрой проказницы Агашки. На крики прибежал повар.

Горничную отвели на кухню, полили ей на руки холодной воды и смазали гусиным жиром. Карпинская не пожалела свои кружевные салфетки, за которыми вернулась в спальню и самолично сделала перевязку. Возвратившись к туалетному столику, Александра обнаружила, что пропало кольцо. Менее дорогие серьги остались на месте.

Горе усугублялось тем, что кольцо было фамильной реликвией и переходило от прабабушки к следующим поколениям и дарилось старшей из дочерей к свадьбе. Крики поднялись такие, что о происшествии мгновенно узнали соседи, в том числе и мои родители, наш дом находился буквально напротив.

Шум и ругань слышны были на всю округу. В связи с чем отец мой решительно заявил, что хоть один труп у Карпинских наверняка имеется. Я бросил завтрак и, одеваясь на ходу, поспешил к месту происшествия.

Карпинская заявила, что подозревает повара Тихона, и требовала произвести у него обыск. Я попытался восстановить картину происшествия. Ни повар, ни его дочь никак не могли попасть в спальню Карпинской незамеченными. Да и по времени это сделать было невозможно. Единственный вариант: спуститься на улицу, обежать полдома и подняться с черного хода. Но на улице грязно, накрапывал дождь, а значит, должны остаться следы. Никаких следов на красных ковровых дорожках я не обнаружил.

В спальне Карпинской было приоткрыто окно, но в небольшое пространство пролезть было нельзя, а приоткрытую створку удерживала стопка тяжелых книг. На подоконнике также никаких следов не имелось. Осмотр тротуара под окнами результата не дал.

Минут через сорок подъехал начальник сыскного отделения, уточнил обстановку. Я — на кухне, мой начальник — в библиотеке вели допрос тех, кто в то утро находился в квартире Карпинской. Постепенно пришло осознание: я в тупике. Требую привести дочку повара. Зареванная Агашка ничего не слышит, скулит как собачонка и только повторяет: «Я нечаянно на мадемуазель налетела и кувшин разбила... Не бейте меня, не бейте!»

Тем временем обыскали повара, всю кухню — ничего. Я заглянул в библиотеку. Вопросительный взгляд начальника привел меня в уныние. Появилась заплаканная Белла. Она недавно проснулась и только что узнала о пропаже.

Пока я расспрашивал ее, она дала знак своей горничной, и та принесла на блюде холодную телятину, графин с водкой и соленые помидоры. Повар водрузил на стол кипящий самовар, и все деликатно удалились. «Борислав Богданович, что-то я момент один не пойму... Ну взял вор колечко, а почему серьгами-то побрезговал? Ведь и они не дешевые?!» — «А может, сама Карпинская колечко куда-нибудь переложила?» — выдвинул я предположение. — «Не...ет! Я не только ее об этом спрашивал, мы вместе с ней все шкафчики-шкатулочки перебрали. Чертовщина какая-то!»

Через несколько дней я узнаю, что к дядьке моему адвокату Зайкову обратился за советом молодой мужчина. Дескать, вызывали его в сыскное отделение и требовали объяснений: на какие барыши он, «голь перекатная», новую рессорную бричку с откидным верхом приобрел? Дело в том, что «голью перекатной» был родной брат повара Карпинской Филипп.

Занимался он извозом, приторговывал рыбой и марафетом. Деньги, конечно, у него водились, но чтобы сразу дорогую бричку купить, нужны накопления. Я в то время занимался бандой воров, и кражу кольца с бриллиантами начальник поручил пожилому инспектору Пискарю, который особо не рассуждал, а к цели шел кратчайшим путем.

Арестовал Пискарь Тихона и приказал бить его до тех пор, пока тот не «вспомнит», в какой момент кольцо передал своему брату. Надо отдать должное этой версии: брат повара в день кражи уголь привез и сидел на первом этаже в дворницкой, чай пил. Я еще тогда эту версию проверил, но опять-таки все упиралось в отсутствие времени у повара, ведь ему нужно было проникнуть на второй этаж через черный ход, снять грязную обувь, схватить кольцо (почему не взял и серьги?), обуться, забежать в дворницкую, отдать кольцо брату, обежать дом, через парадный вход подняться на второй этаж и предстать перед Карпинской, которая сама несколько секунд тому назад покинула свою спальню.

Пискаря не смущало, что кольцо не найдено. Прошло еще три дня, и избитые, насмерть перепуганные братья подробно давали показания, как они «спланировали кражу», а затем Филипп «продал кольцо какому-то иностранному моряку». Почему часть денег, вырученных от продажи кольца, не досталась главному, так сказать, организатору преступления? Вопрос остался без ответа.

Смена власти в Одессе после победы Февральской революции и свержения монархии произошла мирно. В апреле 1917 года на заводах города начали создаваться отряды Красной гвардии — рабочей милиции для охраны революционных завоеваний и для защиты от погромов. В первое время эти отряды были лояльны власти, и в их руководство входили меньшевики, большевики и эсеры.

Летом 1917 года, в связи с освобождением из заключения множества уголовных преступников, бандитизм в Одессе принял угрожающие размеры. С августа город захлестнули погромы магазинов и складов, грабежи, перестрелки. Активизировались анархисты. Власть в Одессе менялась так часто, что жители ложились спать с одними лозунгами, а просыпались уже с другими.

В 20-е годы я работал в Одесском губернском уголовном розыске. Однажды заглянул в магазин-скупку, и моему взору предстала такая картина: слегка помятая жизнью особа принесла на продажу брошь-стрекозу с полудрагоценными камнями. Вещь недорогая, но работа весьма искусная.

Я подошел поближе и вдруг увидел в витрине некогда бесследно исчезнувшее из спальни Карпинской кольцо с сапфиром и серо-розовыми бриллиантами.

Подождав, когда посетительница уйдет, я обратился к продавцу.

«Откуда колечко? — переспросил сухонький старичок-продавец. — Так парикмахерши Марьи Бышковец сын Аркашка принес. Говорит, нашел. Где нашел, нам знать незачем, господин сыщик».

Я тут же отправился на Привоз, на пятачок, где собираются перекупщики, торговцы всякой мелочью. Аркашка на мое появление отреагировал спокойно. «Нашел я колечко. На Маразлиевской нашел. Чо мне врать-то?! Там еще наперсток серебряный был, пуговица какая-то, гвозди...».

Я аккуратно взял Аркадия под локоток, и отправились мы с ним на знакомую Маразлиевскую улицу, к самому дому Карпинской. На углу от него бурей свалило старое дерево, в расщелинах которого, как показал Аркадий, находился вороний схрон. С годами ствол начал гнить, и птицы перестали обустраивать здесь свои гнезда. Дерево распилили на куски, и остался от него лишь кривой пенек.

Кстати, повар Тихон умер вскоре после своего ареста в 1917 году. Скоротечная чахотка. А брата его Филиппа я долго искал в 20-е годы, чтобы снять с них обоих все нелепые подозрения и извиниться. Вот только встретиться с ним удалось лишь в 1939-м при весьма трагических обстоятельствах.

По делу у меня проходил парнишка по кличке Шаман — перекупщик краденого. Подельники его уже сидели в камере, суда дожидались, а Шаман ускользнул. Вдруг узнаю, что по каким-то делам, связанным с торговлей оружием, Шаман находится в НКВД и занимается им следователь Филинов.

Лично мне с этим следователем встречаться не доводилось, но о его зверствах вся Одесса была наслышана. Созвонившись, я подъехал к зданию НКВД. В специальную камеру приволокли Шамана, которого я узнал не сразу. Голова его распухла от побоев до неестественных размеров, из ушей текла кровь с гноем, глаза заплыли.

Его посадили на табурет, но обессиленное тело рухнуло на пол. Я потребовал врача и попросил пригласить следователя Филинова. Пока врач приводил в чувство арестованного, я задал несколько вопросов следователю.

Передо мной был здоровенный мужик с квадратным лицом, мощным подбородком и тонкими, искривленными в презрительной усмешке губами. В процессе беседы меня не оставляла мысль, что когда-то я уже говорил с этим человеком, но образ его не сохранился в моей памяти.

«Простите, ваше имя-отчество?» — обратился я к Филинову. Он осклабился в улыбке: «Никак забыть изволили, господин Овидис?! Филипп Григорьевич меня звать. Небось, и брата моего Тихона не помните?» У меня застучало в висках, защемило сердце...

Я вспомнил, как инспектор Пискарь выбивал нужные ему признания из этих двух братьев. Стыд и боль заставили меня покраснеть. Через минуту я уже пришел в себя и рассказал Филинову об упавшем на Маразлиевской улице дереве, об Аркаше, который это дерево распиливал, о найденном кольце... Я даже извинился перед Филиппом за Пискаря. Но... ужас того, что я тоже как-то причастен к жуткой деградации Филинова, избитого в революционном 1917 году до полусмерти полицейским инспектором, разрывал мое сердце на части.

Приложив все усилия, я вытащил Шамана из лап этого садиста, но арестант умер в тюремной больнице».

Утром я проснулась от шума дождя и запаха жареной картошки. На кухне опять хозяйничал Михаил Александрович. «Давай, засоня, умывайся! Сейчас Богданыч с рынка придет. На завтрак у нас картошка с котлетами, а на обед — придется и тебе потрудиться, пельмени будем делать». — «Потрудимся. Но... я никогда не слышала, как вы на пианино играете». — «Ты умывайся, а я картошку дожарю».

Я смотрела на Михаила Александровича и не узнавала его. Он был абсолютно спокоен и погружен в себя. Голова слегка откинута назад, пальцы легко перебирали клавиши. Я смотрела на его руки... Это те же чувствительные пальцы, которые аккуратно обращались с вещдоками и уверенно, методично обыскивали трупы. Нет!

Это были уже другие руки! Они наполнены другой энергией, они жили по-другому!

«Михась, да кто же юной деве с утра Рахманинова играет?! — на пороге стоял Богданыч. — Утро надо с чего-нибудь легкого начинать. Пошли завтракать. Концерт потом продолжим».

Через полчаса Овидис аккуратно открыл крышку пианино и потер руки. Улыбнувшись каким-то своим мыслям, он заиграл мелодию Фрэнсиса Лея из кинофильма «История любви». Звуки поплыли, заполняя собой гостиную. Лицо старика просветлело, он все с большим воодушевлением растворялся в мелодии. Вдруг он повернулся к нам: «Михась, помоги, вот это место у меня плохо получается...» Михаил Александрович пододвинул стул, и они продолжили вдвоем. Изредка Богданыч поглядывал в мою сторону, словно хотел поделиться радостью совместного творчества, или на полуфразе переставал музицировать, слушая игру своего друга.

Эти два человека были представителями разных эпох. Их разделяли тридцать семь лет. Но высокий профессионализм, культура, ответственность, понятие чести роднили их настолько, что они казались похожими и духовно близкими, как отец и сын.

Вечером Михаил Александрович повез меня домой. Уже завернув во двор, он уточнил: «Ты в понедельник во вторую работаешь? Очень прошу, с утра в морге заключение забери на Кинзягулова и Агишева и сразу в прокуратуру. Я на одиннадцать Протасовой встречу назначил, могу опоздать минут на двадцать... Поговори с ней. Нам с тобой это дело передали.

Конфликт у потерпевших с предыдущим следователем вышел, так что... нам расхлебывать. Протасова — мать погибшего, ее еще не допрашивали. Но учти, она после инфаркта из больницы на днях выписалась. Твоя задача — женщину успокоить, отвлечь нейтральным разговором. Валерьянка и корвалол в левом ящичке. Никаких записей не веди, голос не повышай. Ну, сыщик, до понедельника».