Расколдуют ли клад заколдованный? Учтите: «ерфиндер» и «едондер пуп» уже пробовали

Примеры? Пожалуйста. Недалекая ильф-и-петровская Эллочка-людоедка, как известно, обходилась тридцатью словечками, и среди них не было ни одного матерного (самое грубое — «хамите!»).

Или вот эпизод, рассказанный однажды самой Галиной Фадеевой. «Как-то в библиотеке после лекции подросткам о моде ХIХ века в качестве закрепления материала спрашиваю девочек, как назывались женские перчатки без пальцев. Звались они митенки. Но сегодняшние малолетки и завтрашние юные дамы, оказалось, услышали новое для них слово по-своему: «Минетки!».

С другой стороны, могучий Лев Толстой, автор нравоучительных детских рассказов и энциклопедической «Войны» (как он сам называл «Войну и мир»), разговорный мат в быту, говорят, весьма приветствовал. Бунин вспоминал, что «у Толстых в семье матерились все, даже и дочери». Но грубого, как кол, солдатско-мужицкого мата Лёв (в дореволюционном произношении) Николаевич терпеть не мог. Вот байка-быль из тогдашнего времени.

Толстой хотел извести в своей артбатарее нецензурную брань и увещевал солдат: «Ну к чему такие слова говорить, ну скажи, например, «елки тебе палки», «эх, ты, едондер пуп», «эх, ты, ерфиндер» и т.п.

Солдаты поняли это по-своему:

— Вот был у нас офицер, его сиятельство граф Толстой, вот уже матерщинник, слова просто не скажет, так загибает, что и не выговоришь.

Да и сам Бунин, этот непревзойденный стилист русского языка, не чурался «крепчайшего и могучего» и даже составил в подарок Российской академии наук «Словарь русского мата».

Литературное наследие свидетельствует также о том, что непристойные, с точки зрения обывателя, слова использовали в своем творчестве Лермонтов, Некрасов, Куприн, Есенин, Маяковский, Бродский и даже «наше все» Александр Сергеевич.

Вывод? Мат — часть русского языка, и виртуозное владение наших поэтов этой хулиганской частью — свидетельство высокого уровня владения языком в целом.

Так крыть или не крыть? И в чем тут гвоздь? Однозначный ответ вы вряд ли отыщете. Это как соль и перец в нашей кухне. Можно, конечно, блюдо и несоленым съесть, но невкусно. Как вариант — дело привычки. А можно так насолить-наперчить, что в рот не полезет. Если же приправы юнцу дать, начинающему кулинару, он столько специй всюду насует, что изо всех десертов торчать будет. Или, скажем, вино. При умеренном и культурном его потреблении (притчи, здравицы, тосты) и организм крепнет, и жизнь продлевается. А попробуй отроку предложи? До зеленых соплей накушается. И с какого возраста разрешать?

Да, мат действительно своего рода неосознанная реакция нашей психики на боль, страх, неуверенность в себе, боязнь быть непринятым или непонятым окружающими…

Мне рассказывал один старый солдат, настоящий окопник Великой Отечественной:

— На самом деле, «За Родину, за Сталина!» в атаке никто не кричал, разве что комиссар или особист позади. Просто дыхалки бы не хватило. Кричали что-нибудь простое, короткое, мат, например. Главное было добежать до конкретной кочки, воронки и там залечь, пока не убило. Потом опять подняться и бежать.

Еще аспект. Для кого-то названия гениталий — слова срамные, а для других — в несколько ином наименовании составляют профессиональный интерес, причем весьма и очень часто нужный людям. Для врачей, тех же художников или ученых, например.

Вот опять соответствующая литературная быль своего времени.

Беседовали как-то Анна Ахматова, Лидия Чуковская и Ольга Берггольц.

Берггольц, много чего повидавшая и пережившая блокаду, была весьма вольна в общении с языком и постоянно употребляла в речи крепкие соленые словца, слыша которые, Лидия Корнеевна постоянно тушевалась. В конце концов Ахматова не выдержала и, повернув к ней голову, сказала: «Лидочка, мы же филологи, для нас запретных слов нет!».

И в самом деле, поинтересуйтесь в интернете: многие неприличные сегодня слова имеют весьма естественную этимологию и в некоторых языках до сих пор употребляются и привычно, и прилично, то есть прилюдно.

А в заключение — хоть и не тост, но притча. Вместо резюме, если хотите.

Жил-был разбойник. Много он награбил золота, серебра, драгоценных камней. Чует, смерть близко… А отдавать сокровища родным — жалко, все дураки. Решил закопать, клад устроить.

«Ну чего тебе закапывать? — говорят ему. — Разве от русского человека чего скроешь? Все равно найдет». — «А я наложу зарок». — «Какой же ты наложишь зарок?» — «Я такой зарок наложу, что пока существует русская земля, того клада не выроют». Закопал он клад в твердую, каменистую почву и заклял зароком — тому получить клад, кто выроет его без единой матерщины! И прошло тысяча лет, и тысяча людей рыли тот клад, и не нашлось ни одного, кто бы не выматерился. Так он и лежит по сие время.