Владимир ПЛЕЧЕВ: Я за династии в медицине

Почему на стол к хирургу пациенты попадают в таком запущенном состоянии, что врач, дабы вытащить человека с того света, вынужден становиться чуть ли не кудесником? Куда исчезают выпускники, отучившиеся в БГМУ по целевому направлению и не доехавшие до своих районов? Чем болеет отечественное здравоохранение и как его лечить?

Это лишь малый круг тем, волнующих одного из самых титулованных врачей нашей республики. Известный в России кардиохирург, руководитель Республиканского центра сердечно-сосудистой хирургии, заведующий кафедрой госпитальной хирургии Башкирского медицинского университета профессор Владимир ПЛЕЧЕВ, отметивший на днях 70-летие, по-прежнему энергичен, оригинален в суждениях и остер на язык. И, как всегда, с головой погружен в работу.

Как выбрать лучшего хирурга

— Эта цифра — 70 — что для вас значит?

— Если, как говорил Бернард Шоу, 50 лет для творчески настроенного мужчины — стартовый юбилей, то 70 — наверное, отчетный. Не в том смысле, чтобы бить себя в грудь и кричать, сколько ты сделал, а отчетный перед самим собой. Успел ли то и это, правильно ли воспитал детей. Ведь неизвестно, сколько тебе еще отпущено, и вот начинаешь думать, на что направить усилия в первую очередь. Потому что нормальный человек не тот, который, едва дождавшись пенсии в 60 лет, налаживает удочки и уединяется в деревне, как будто полностью рассчитался с миром, а тот, кто работает до последнего, пока силы есть. Во всяком случае, в моем окружении нет таких, кто убегает с полдистанции.

— Вы всегда говорите, что хирург — это штучный товар. Что нужно, чтобы состояться в этой профессии?

— Прежде всего любить людей. Это должно быть впитано с молоком матери, заложено воспитанием в семье. Во-вторых, нужно постоянно трудиться. Можно родиться гением, иметь суперспособности, но они бесследно исчезнут, если не воспитать в себе тру-до-лю-бие. И привычку анализировать свои действия — перед каждой операцией, после каждой операции. Эта мысль — сделал ли я правильно — у нормального хирурга должна крутиться в голове всегда. Несмотря на то, что у меня написана 61 монография, я сейчас пишу еще одну. Не для количества, а чтобы привлечь внимание к тем вещам, где результат лечения оставляет желать лучшего. У меня принцип — как минимум 10 — 15 патентов в каждую книгу вложено. Именно то, что врачи не знают, где можно что-то изменить, предложить новый способ. И я считаю, что мы достигаем цели. В конечном итоге наши изобретения привели к тому, что по ряду болезней вот здесь у нас, в родной Башкирии, лучшие результаты в России и Европе. Об этом знают. Башкирская школа хирургов далеко не последняя в стране, если не сказать, что в первой пятерке.

— Даже если смотреть со стороны, кажется, что профессия хирурга забирает столько жизненных ресурсов, что, наверное, без нее человек прожил бы дольше. Вы с этим согласны?

— Со временем, видимо, привыкаешь, хотя самосжигание, безусловно, имеет место. С другой стороны, как сказал в свое время академик Виктор Сергеевич Савельев, который 40 лет руководил российской хирургией, если хирург не волнуется даже перед простейшей операцией, вряд ли это хороший хирург. И я волнуюсь, а как же, я живой человек. Обычно пациенты стараются выяснить, кто хорошо оперирует, кому можно довериться. Есть очень простой способ, я об этом уже говорил: подъехать в 7.30 утра к клинике и посмотреть, чья машина стоит. Нормальный хирург, мало того, что уйдет с работы позже и из дома несколько раз позвонит, он еще и утром приедет спозаранку, чтобы успеть посмотреть больного, самому сделать перевязку. В этом, пожалуй, одна из главных особенностей и изюминка здорового хирургического братства. А есть, к сожалению, клиники, где больного хирург видит через неделю после операции, его медсестры выхаживают. А умер — так вообще не увидит. Все эти рассказы о суперхирургии в Израиле или Европе — миф. Я скажу так: если взять наш результат по аортокоронарному шунтированию, послеоперационная летальность у нас 0,6 процента. А в Израиле 1,9, а в Германии 2,1. А ведь мы-то берем самых тяжелых, ибо страдает у нас первичное звено, не направляет больных вовремя. И нам приходится хвататься за соломинку, чтобы вытащить человека. В таких условиях показатели у нас в республике на сегодняшний день, я считаю, блестящие.

Какие цели у целевиков?

— Как все-таки быть с первичным звеном? Наши поликлиники не пнул только ленивый.

— Ну не зря Путин поднял эту тему на совещании в Кремле: поднимать надо первичное звено, без этого прогресса в здравоохранении не будет. Специалистов там нет — вот проблема номер один, не едут врачи на периферию. Дошло до того, что и кардиологи-то не во всех районах есть. Мы стараемся готовить кадры, выделяются квоты, целевые направления — а где они потом, целевики? Где 250 человек, за чье обучение платил район или минздрав, которым поверили, которые обещали вернуться туда, где они очень нужны? Главврач районной больницы должен четко отслеживать этот момент, иметь сетку подготовки — нет этих сеток у главных врачей! Остались, конечно, районные больницы, где руководители душой болеют, даже приезжают на распределение, уговаривают. В Благоварском районе, например, мы как-то беседовали с главой администрации Юрием Коземасловым. У него две квартиры для врачей стояли пустые, селить некого. Так что ерунда это все, когда выпускники ссылаются на отсутствие жилья, соцпакета. Чего им не хватает, так это правильного воспитания, любви к ближнему, патриотизма, наконец. Я по своим студентам могу сказать. Раньше в группе из десяти человек разгильдяев было два, у остальных горели глаза, им рассказываешь — они тебе в рот смотрят, слово боятся упустить. Сейчас из десяти человек глаза горят у троих, остальные — вот те самые, о которых мы говорим. Целевики. Я в это слово другой смысл вкладываю. Они в медицинский университет пришли с одной целью — за престижным дипломом, а потом что с ним делают? В прошлом году 70 наших выпускников ушли из медицины сразу: занимаются ремонтом квартир, по фирмам сидят. А 70 медсестрам баллов не хватило, чтобы поступить, хотя они-то как раз осознанно идут в профессию, имеют сострадание к людям. У нас в университете, к сожалению, закрыли вечернее отделение, куда в основном поступали медсестры. Я поименно могу перечислить, какие блестящие хирурги, прекрасные терапевты вышли из студентов-«вечерников».

— Вы ведь тоже имеете «периферийный» опыт — работали хирургом в Салаватском районе.

— Я, во-первых, много работал по программе санавиации, десятки раз вылетал к тяжелым больным, оказывая экстренную хирургическую помощь на местах. Сейчас дело с санавиацией обстоит куда хуже, чем 20 лет назад, самолетов нет, — вопросов к организации медицинской помощи в глубинке очень много.
А в Малоязе я прожил девять месяцев, один заменял пятерых хирургов. Это был 1974 год. Я к тому времени уже защитил кандидатскую, работал в 6-й больнице, поэтому все умел. За девять месяцев сделал 138 только полостных операций. До сих пор в памяти старая операционная сестра Тереза Нуховна. Ее там все знают, она очень долго работала. Умела практически все — знала план операции, какие инструменты готовить. Я даже потом, когда она была еще жива, повез к ней старшую дочку знакомиться. Хотел, чтобы она увидела светлый облик этой женщины, запомнила ее взгляд, сияние доброты в глазах. Дина тогда закончила 9-й класс, с будущим еще не определилась, но все поняла, почувствовала правильно. Сейчас она сосудистый хирург, руководит Центром эстетической флебологии, профессор.

У меня чувствительные пятки

— Что вам ближе — наука или практика?

— Их нельзя делить, без науки стать хорошим врачом невозможно. В 90-х — начале 2000-х отечественная медицина пережила катастрофу, когда более 80 тысяч достойных ученых уехали за рубеж. Мои ученики тоже уезжали. И мы, поколение с хорошей закалкой, — Виль Мамилович Тимербулатов, Шамиль Ханафиевич Ганцев, ваш покорный слуга — бросили силы на то, чтобы неукоснительно воспитывать научные кадры. В общей сложности наша троица подготовила для республики 60 профессоров, почти 250 кандидатов наук. Кафедра госпитальной хирургии БГМУ на данный момент, наверное, самая сильная в стране: из 16 сотрудников у меня 12 профессоров. Говорю это с гордостью. Созданная нами школа — это плеяда таких блестящих хирургов-профессоров, как Ринат Латыпов, Павел Корнилаев, Рашит Фатихов, Рамиль Ижбульдин, Владимир Сурков, Артур Авзалетдинов, — обладает очень сильным потенциалом. За последние два года под моим руководством защитили докторскую два великолепных эндоваскулярных хирурга. Один из моих учеников, Игорь Бузаев, сейчас главный специалист по рентгенэндоваскулярной диагностике и лечению Минздрава РБ. Другой, Богдан Олейник, с этого года сменил меня на посту главного кардиохирурга республики. И хотя пятки у меня чувствительные и наступать на них я никому не позволяю — стараюсь быть на несколько аршинов впереди, но сейчас, в 70 лет, скажу так: обгоняйте, буду только рад. Как заметил какой-то мудрец, сначала нас учат учителя, потом книги, а потом мы входим в ту счастливую пору, когда начинаем учиться у собственных учеников, которые во многом нас превзошли.

— У вас самого никогда не возникало соблазна уехать? Перебраться, к примеру, в Москву?

— Нет. Приглашали и в Москву, и в Питер, но я всегда считал, что мое место там, где родился. Так, наверное, воспитали.

— Задевают вас упреки в адрес врачей со стороны пациентов? Ощущение, что врач и пациент сегодня — два враждебных лагеря, воюют каждый за себя.

— А так и есть, кому-то выгодно разжигать эти войны. Допустим, умер пациент на столе. Очень редко причиной смерти становится действительно врачебная ошибка. Несвоевременное оказание помощи, нераспознавание болезни вовремя — это да, случается. Но когда хирург всеми силами пытается спасти тяжелейшего больного, которому уже ничем не помочь, и чуда не происходит — родственники тут же подают в суд, требуя миллионы за потерю любимого папочки. А папочке 92 года, он с приступом неделю пролежал дома один, и за последние двадцать лет его ни разу врачам не показали. Таких примеров тысячи. Я считаю, это чистой воды коммерция, всем охота на халяву иномарку купить. Бывает, к сожалению, что и врач не умеет общаться с пациентом, нарушает этику. О чем это говорит? О низкой культуре общества в целом: не читают книг, не те фильмы смотрят, дома атмосфера не та. Почему я сторонник династий в медицине? Жизнь показывает, что лучшие врачи выходят из тех семей, где дети с ранних лет видят пример преданности своему делу, впитывают дух профессии, атмосферу искреннего и бескорыстного служения людям. Как правило, это семьи медиков и педагогов.

Письмо Шойгу

— Вы врач, педагог, ученый. Откуда у вас еще и погоны полковника?

— Служил. В 1979-м помогал формировать кадровый состав хирургов для госпиталей в Афганистане, подготовил группу специалистов из Уфы. Потом Абхазия, потом Чечня.

— Вы туда выезжали лично?

— Находился в командировках. Делал что и всегда — оперировал в полевых условиях.

— Это как в кино показывают: палатка, хирург склонился над раненым, а кругом пули свистят?

— Потому полковника и дали. Но об этом не надо. Напишите «имеет боевые награды и ранения», и все.

— Страшно было?

— Как сказать… Было чувство безвыходности и слово «надо». Это колоссальный опыт. Сейчас не дай бог какая заварушка — ехать на передовую и оперировать будет просто некому. Потому что выпускники медвузов больше не имеют военно-учетной специальности.

— То есть не получают офицерского звания?

— Да, выходят рядовыми, оставаясь при этом военнообязанными. До 2003 года студенты-медики в течение полутора лет проходили подготовку на военной кафедре и вместе с дипломом получали военную специальность и звание лейтенанта. Теперь военные кафедры ликвидировали, и что из этого вышло? Санитарами или охранниками в госпиталях врачи работать могут, а лечить или оперировать их никто не заставит. Дать рядовому сразу звезды капитана или майора — в воинском уставе такого нет. Для нас это очень болезненный вопрос, мы с Вилем Мамиловичем Тимербулатовым, он тоже полковник, даже писали об этом министру Сергею Шойгу.

— И что в результате?

— Да ничего. Более того, закрыли Самарскую военно-медицинскую академию, Саратовскую, Томскую. Осталась практически одна — в Санкт-Петербурге, и ту едва сохранили. Мы посчитали: на 2017 год в Башкирии имелось 1474 хирурга, из них в состоянии открыть живот или грудь только 102 человека, остальные — хирурги узких специальностей. Вы понимаете, это катастрофа, если не сказать вредительство! БГМУ выпускает под тысячу врачей каждый год. Допустим, фармацевтам военная кафедра не так уж нужна, ладно. Но врачи-педиатры, лечебники! Раньше существовало железное правило: любой выпускник лечебного факультета обязан был уметь открыть трахею, чтобы человек мог дышать, удалить аппендицит, плод при внематочной беременности и, когда тромб идет к сердцу, сделать операцию Троянова. Без этого диплом не давали. А сейчас на экзаменах они лопочут: «Мне это не надо, я физиотерапевтом буду». После первичного звена это, на мой взгляд, самая большая проблема здравоохранения.

Искусство тоже кормит

— Владимир Вячеславович, буквально на днях вы потеряли самого близкого человека — ушла из жизни ваша мама, профессор Дина Наумовна Лазарева. Что в вас от нее?

— Ну, надо полагать, сама профессия. Кроме медицины, о другой стезе я никогда не думал, хотя побеждал на олимпиадах по математике, физике, химии, мог выбрать любой вуз. Мать сказала: мужчина должен иметь в руках ремесло, а самое благородное ремесло — это лечить людей, оперировать. Для меня она один из самых больших авторитетов — и в жизни, и в науке. Лауреат Государственной премии РФ, в свое время входила в пятерку ведущих фармакологов страны. Наверное, вся большая наука в нашем институте делалась в те годы благодаря Дине Наумовне. Для нас было в порядке вещей, когда в десять вечера отец смотрел на часы и говорил: надо за матерью съездить. Садился в машину и ехал в институт, где она проводила бесконечные опыты, эксперименты. А в шесть утра у всех уже подъем, и так каждый день. При том, что в семье четверо детей — мы с сестрой Татьяной и двое племянников, у них родители работали в Германии. И, сколько себя помню, в доме всегда жили собаки. Я по сей день убежден: в семьях, где держат животных, дети вырастают намного добрее. А когда женщина говорит «терпеть не могу ни собак, ни кошек» — от такой еще дед учил держаться подальше.

— Отец ведь у вас тоже человек с очень яркой судьбой?

— Для меня он пример истинного интеллигента. В том высоком смысле, какой сейчас уже забыт. Он прекрасный портретист, учился в художественной студии. Перед самой войной окончил Чкаловское училище летчиков, а воевать направили в десант. Вернулся инвалидом — три пулевых ранения, множество осколков в голове, один застрял в корне легкого, на два сантиметра выше сердца. Врачи рекомендовали ему тепло, и он пошел работать в литейный цех треста «Домнаремонт», возглавил бригаду комсомольцев-энтузиастов, которые в специальных костюмах лезли в самое пекло испытывать новый состав для горячего ремонта домен — его разрабатывал мой дед. Практически не мог ходить, но начал усиленно заниматься спортом и стал в результате третьим призером в России по тройному прыжку. Инвалидность с него сняли. Когда более-менее восстановился, поступил в медицинский институт. В 1951 году, после его окончания, вновь был призван в армию, пять лет отслужил в Сталинграде военным хирургом. Потом приехал в Уфу, возглавил 2-ю горбольницу. Открыл первое в республике отделение детской хирургии. Пример вот такого трудоголизма был у нас всегда перед глазами, с отца-матери и началась династия.

— Двое ваших младших детей тоже пошли в медицину, учатся на втором курсе БГМУ. Чей это был выбор, ваш или их?

— Они оба сразу сказали — хотят быть только хирургами. Посмотрим, что будет дальше, но трудиться они приучены с детства, заставлять не надо. Оба с отличием окончили музыкальную школу, прекрасно владеют английским. Слава недавно стал мастером спорта — он 12 лет занимается карате, пятикратный чемпион России, трехкратный обладатель Кубка мира. Я сам мастер спорта по самбо, езжу с ним на соревнования поддержать. Однажды в Германии мы с ним накормили всю нашу сборную. Приехали во Франкфурт-на-Майне, а деньги еще не дошли, немцы на слово не верят, кормить не хотят. Мы с сыном спустились в ресторан отеля, видим — там рояль хороший стоит. Сели и давай играть. Публики набилось — яблоку негде упасть. Управляющий вышел, посмотрел и спрашивает: «Где ваша команда? Мы накроем стол». Как следует, говорю, накрывай, мы вам полный ресторан собрали.

— Вы продолжаете оперировать?

— Последний год мало, но больных смотрю, обходы делаю. Я даже в этом году еще раз сдал экзамены на высшую категорию по сердечно-сосудистой и общей хирургии, чтобы подтвердить сертификат.

— Чем больше всего гордитесь из того, что имеете?

— Горжусь своими детьми, это однозначно. Горжусь учениками — в них тоже моя часть, моя жизнь. Безмерно обязан своим друзьям, чья преданность нашему хирургическому братству в трудную минуту поддерживает мой дух. И конечно, в глубине души мне приятно видеть на улице людей, которые, если бы не я, могли бы уже не жить. Я их встречаю, узнаю, они меня тоже, хотя и не всегда. Так что, с одной стороны, медицина — это узкопрофессиональный круг интересов и радостей, а с другой — он настолько необъятен, что стоит лет десять поработать пусть самым обычным врачом, чтобы понять истинные ценности нашей жизни.