«Как будто и не было этой трагедии»

На этой неделе страна отметила тяжелую дату — в ночь с 3 на 4 июня 1989 года на перегоне Улу-Теляк — Аша из-за взрыва на трубопроводе Сибирь — Урал — Поволжье произошло крушение сразу двух пассажирских поездов: Новосибирск — Адлер и Адлер — Новосибирск. Катастрофа стала крупнейшей за всю историю СССР и России — по мощности взрыва ее приравняли к Хиросиме: около 12 килотонн, или эквивалент 300 тонн тротила. Погибли 575 человек, 181 из них — дети, более шестисот человек ранены; кто-то умер позже, в больнице… С тех пор прошло 30 лет. Но и сейчас люди помнят о той ночи, как будто все было вчера. Корреспондент разыскала очевидца и ликвидатора последствий страшной аварии Сергея Столярова — машиниста грузового поезда № 412, следовавшего за пассажирским поездом № 212 Адлер — Новосибирск. И он поделился воспоминаниями.

Опаздывали оба состава

— Это был обычный рабочий день. Мы с напарником Маратом Ганеевым ехали в сторону Челябинска, до станции Кропачево. На станции Улу-Теляк остановились, чтобы пропустить пассажирский поезд № 212.

Он опаздывал, ему нужно было нагонять. В это же время во встречном 211-м поезде у женщины начались роды, из-за этого он тоже задерживался, поскольку к поезду вызвали врача, ждали его. То есть оба состава шли с опозданием.

В итоге пассажирский нас обогнал, и я поехал следом. Он шел быстрее, к тому же у нашего грузового вес был больше (везли ГСМ, бензин, нефть), между нами был интервал 3 — 4 километра. Мы с Маратом проехали пару километров и вдруг увидели большую вспышку, и секунд через пять до нас дошла ударная волна.

Мы экстренно остановились, доложили дежурной по станции Улу-Теляк, что впереди что-то взорвалось, горит, ехать дальше невозможно, сигналы отключены, кодов на локомотивном светофоре и на электровозе нет. Дежурная ответила: «Пока стойте, разберемся».

Словно языки проглотили

Моему напарнику Марату Ганееву на тот момент было всего 22 года, мне — 27. Примерно час мы тогда стояли, ждали. Не могли даже представить, что произошло… До тех пор, пока около двух часов ночи кто-то не постучал сбоку в кабину локомотива. Марат открыл окошко и буквально онемел: перед нами стояли полностью обгоревшие солдаты — руки, лица, все у них обгорело, это было очень страшно. Они рассказали, что ехали в поезде, произошел взрыв, оба пассажирских поезда, встретившиеся именно в этом месте, загорелись.

Солдаты спросили нас, сколько еще идти до станции. Я говорю помощнику — сходи, проводи, а они — нет, не надо, лучше поезжайте на место. Мы, говорят, уже почти дошли, а там помощь нужна. Мы тогда доложили дежурной по станции Улу-Теляк о взрыве, и она приняла решение: сзади подъехал локомотив, забрал наш состав с ГСМ, а нам дали команду отцепиться — для оказания помощи пострадавшим.

Мы доехали до поселка Лемезы, где живут путейцы, смотрим, у путейских казарм много народу, костры горят. Мы спустились. Как выяснилось, пострадавшие добрели до путейцев, дальше идти не могли. Кому одеяло дали, кто у костра грелся — ночь прохладная была. Оказывали первую помощь, перевязывали, чаем поили. Мы предложили им: — «Садитесь в электровоз, довезем вас до Улу-Теляка, там уже ждут «скорые». Они отказались, говорят — лучше езжайте на место, там много тех, кто не может двигаться, кому помощь больше нужна.

И мы поехали. Проехать смогли всего метров триста — тяга электрическая, как у трамвая, а были участки, где не было напряжения — из-за взрыва. Ехать не на чем, а надо в гору. Мы с Маратом приняли решение — откатиться назад и с разгона, по инерции, взобраться наверх. Решили: потом, когда наберем людей, так же будем разгоняться в обратную сторону. Так мы ездили три раза — забирали пострадавших, привозили в Улу-Теляк, там помогали грузить их в машины скорой помощи. В третий раз нам еще и платформу тяжелую прицепили.

Хотели наказать. Не наказали

Из-за этих подкатов с разгонами получилось, что были нарушены инструкции. Опять-таки, в локомотиве посторонних возить запрещено. Этих нарушений нам потом насчитали около 20. Сразу, как вернулся на работу, я написал объяснительную — как действовал, что делал. Мне сказали, что факты нарушения есть, но наказания не было — на следующий день приехал министр путей сообщения Конарев, пожал руку, и буквально в тот же день мне присвоили звание почетного железнодорожника.

Месяца через три нас с Маратом наградили орденами Трудового Красного Знамени, а Виктора Безверхого — орденом «За личное мужество». Виктор был машинистом 212-го поезда, после взрыва он помогал людям выбираться из вагонов, хотя у самого было 30 процентов ожогов. Потом, поскольку связи не было, пошел пешком до станции Казаяк и по телефону доложил диспетчеру о том, что случилось… Он немногим старше меня — тогда ему было 32, сейчас он лет семь как на пенсии, живет в Сатке.

Первые годы кричал во сне

Я тогда только, что называется, обкатался в качестве машиниста, буквально два месяца как им стал. Когда мы увидели обгоревших солдат, был сильный шок. И боль. Мы не знали, что там произошло, и когда увидели эти черные руки и лица, обгоревшие до костей — вот тогда осознали масштаб трагедии. Но то, что увидели на месте аварии… Вокруг лежали сгоревшие тела, руки, ноги. Марат не выдержал, сказал, что вернется охранять электровоз. Я видел, что его уже мутит.

Под утро прилетели вертолеты. Они увозили людей.

…Потом мне дали отдых — в качестве реабилитации вручили путевку на Всемирный фестиваль молодежи и студентов в Пхеньяне. Путевку от самого председателя ЦК ВЛКСМ Мироненко. Я был комсомольцем, а вот Марат не был, и ему предложили путевку в Индию. Но он от нее отказался.

В Москве меня поселили в гостинице Высшей школы ЦК ВЛКСМ, там мы с ребятами перед Пхеньяном общались. И я ничего не мог есть — всюду мерещился запах горелого человеческого мяса. В один день мне стало плохо, вызвали «скорую». Я все рассказал врачам. Мне накапали глюкозы, я посидел минут 15, стало полегче. Побрел в столовую и там, за разговорами, незаметно выпил чашку бульона и поел…

Считаю, мне повезло, что отправили на отдых — иначе я мог просто сломаться. Другая атмосфера, смена обстановки — все это помогло развеяться. А вот Марат, конечно, напрасно тогда отказался. И теперь его нет в живых. Пять лет назад он умер — остановилось сердце. А ведь он был моложе меня.

Первые годы было очень тяжело. Жена все говорила, что я кричал во сне, скрежетал зубами. Но время лечит — сейчас я уже успокоился.

Рассказываю о том, что видел, своим детям, внуку Даниле, ему 15 лет.

Память важна. Но не для всех

…Все, что тогда произошло, конечно, повлияло на мою дальнейшую жизнь, на отношение к ней. Выручка, взаимопомощь, человеческое неравнодушие вышли на первое место. И всегда очень важно помнить о том, что было. Раньше к поезду «Память», который формируют челябинские активисты, Уфа выделяла дополнительные вагоны. Времена изменились, и в последние годы мы все чаще слышали вопрос: «А кто будет за это платить?», и нам приходилось добираться до места самим. Правда, в этом году я начал заранее звонить, объяснять, что 30 лет все-таки, и один вагон от Уфы решили все же дать.

Там, на месте катастрофы, всегда чисто, ухоженно, стоят беседки, есть где остановиться — обо всем этом заботится администрация местного поселка Красный Восход. Кругом вырос лес — и не скажешь, что здесь когда-то произошла трагедия. Трагедия, которая выжгла все и унесла жизни сотен людей.