В самоволку на войну

В короткой войне с Японией он не раз рисковал жизнью. В первые же дни его чуть не расстреляли свои. За что? А за то! За самовольный уход на передовую!

Рассказывает… нет, картину маслом пишет Григорий Михайлович Круглов. Он же народный художник Башкирии, вот и рассказ у него — настоящая живопись.

Матери помогать надо, а тут повестка

— Совершеннолетним вы стали накануне войны с Японией. На днях 89-летие отметили. Поздравляем! Впереди юбилей. Выставка будет к 90-летию?

— Это как решит правление Союза художников. В мастерской у меня много работ, к персональной выставке готов.

— Расскажите о детстве, о семье.

— Я из Татарстана, из села Саконы Алексеевского района. Когда женился, в 56-м, повез жену и брата на малую родину. А там сделали Куйбышевское водохранилище. Где мы жили — все залито…

В 1933 году отец, каменщик, перевез семью в Уфу. Стал дома строить. Мама уборщицей работала. Жили в бараке: родители, две сестры, я и брат. Младшая сестра ходить не могла, мы за ней ухаживали, но она умерла в 15 лет.

— Вы помните 22 июня 41-го?

— Помню, что отца очень быстро отправили на войну. Он попал на Калининский фронт, получил тяжелое ранение. В госпитале отлежался, опять отправили, опять ранило. Тут уж комиссовали. Вернулся — швы по всей спине. Это еще до того, как меня в армию взяли.

Как война началась, пришлось мне школу бросить — в седьмом классе я уже не учился. Отец на фронте, надо же как-то кормиться. Мать съездила в Алкино, договорилась с железнодорожниками. Они скотину держали, и вот мы с одним пацаном стали там пастухами. Нас к кому-то на постой определили, и мы пасли стадо до самого снега. Заплатили нам мукой, маслом, картошкой.

Потом я устроился рабочим на мясокомбинат. Можно было выписывать кости. Опять подспорье!

А по линии военкомата ходил на курсы радистов. Хотел летчиком быть, но левый глаз подвел. Я с малолетства много рисовал, в кружок ходил в доме пионеров. Может, это повлияло на зрение.

— Вы хотели на фронт попасть?

— Какое там, матери надо помогать! Но в 44-м пришла повестка.

— Ваш год, 27-й, — последний, который призвали во время войны.

— Да, мне 17 лет было. На свое рабочее место я брата определил. А сам — на сборный пункт. Он на Собачьей горе располагался. Отправили нас в Курганскую область, в Кувандык, в учебный полк связи.

В туалет под охраной

— …Зима, холод, голод. В землянке печки нету. Комбат спрашивает: «Кто умеет печки класть? А меня отец научил этому делу. Я вызвался, сложил. Поощрение от старшины Гурькова — котелок каши.

Там и девушки учились — работать на аппарате Бодо. Через несколько месяцев меня в числе восьмерых лучших (четверо парней, четыре девушки) отправили служить. Думали, поедем на запад, но поезд двинулся на Дальний Восток. Попал я в Краскино, это у самой границы с Маньчжурией (северо-восточный район Китая, со значительной долей корейского населения; в 1931 — 1932 годах был захвачен Японией — авт.), в батальон связи.

«А чем вы еще занимались?» — спрашивает меня командир батальона Пискунов. «Рисовал», — говорю. «Ах, вы рисовали!» А шла ведь подготовка к наступлению, а карта района боевых действий только одна. Надо было размножить. Вот этим я стал заниматься день и ночь. Все под охраной, чтоб не сбежал. Даже в туалет!

Утром 8 августа встаю — казарма пустая. Все ушли на границу. Остались я да моя охрана, два человека. Командиры боялись: вдруг меня японцы утащат.

«Айда на передовую!»

— Ну, вы же носитель важных секретов.

— Да, охраняли меня до самого начала боев. В свою роту доставили ночью 9-го.

Наша разведка перебила всю японскую пограничную заставу без единого выстрела. Я видел, как несли захваченное знамя и вели офицера в кальсонах. Говорили, крупная шишка, полковник, что ли...

Перед переходом границы я кое-какие вещи бросил — теплые носки, еще что-то… Вдруг убьют, думаю, зачем врагу оставлять? Зато взял альбом, карандаши — думал, буду рисовать. Начальство отобрало: «Не положено!»

Мы входили, кажется, в 365-ю стрелковую дивизию. Меня и еще одного, старшину, назначили запасными радистами на РСБ — мощную штабную радиостанцию на грузовике. Лежим у машины, а мимо войска проходят — пехота, танки, пушки. Напарник говорит: «Хватит валяться. Пошли с ними!» — «Что ты командуешь?» — «Да чего ты? Айда на пушку сядем, и на передовую!»

— Уговорил?

— Да. Подсели к артиллеристам. Я на станину, он — на зарядный ящик и двинулись в сторону передовой.

«Иппон, иппон…»

— …Остановились на привал. Все к полевой кухне подходят с котелками, а у нас с напарником нет. Что делать? Смотрю — строение на горе. Вроде, склад. Показал старшине. Он говорит: «Там продукты есть, пошли». Подходим — да, склад. Корейцы уже таскают оттуда рис, чумизу.

— Поняли, что конец японской власти?

— Да... Подхожу к одному: «Японцы есть?» Молчит. Я штык на пузо ему направляю. Припугнул слегка. Он: «Иппон, иппон…» Мол, да, в здании японец. «Айда, покажешь». Коридор, дверь в какое-то помещение. Кореец дальше боится идти. Я в щель смотрю: сидит радист. Видимо, передает командованию, сколько наших войск идет по дороге. А мы вкруговую прошли, нас он не заметил. И не услышал — в наушниках же. Я старшине говорю: «Мы должны его забрать, он, наверное, серьезная птица». — «Давай. Я на всякий случай через окно, а ты в дверь». Подхожу я к японцу, по спине хлопаю. Не реагирует. Я опять. А он… спокойно передает мне через плечо сигарету! Старшина в окне появляется. Радист вскакивает… Смотрит ошарашенно… Неожиданно мы появились! Повели его на выход. А там еще комната. Он в нее — раз... Выхватывает откуда-то гранату и замахивается. Я успел сделать выстрел. И мы бегом со склада. Граната же! А японец с криком ползет в комнату, где рация. Тут рвануло, аж крыша подлетела. Видимо, там уже все было заминировано, и он взорвал не просто гранату, а мину.

С дороги группа наших солдат направляется к складу. Вдруг, не разобравшись, огонь откроют? Кричу из-за угла: «Здесь свои!» Зашли во взорванную комнату. Голова валяется на полу, кишки вырванные, кровь везде…

Он же спокойно давал мне сигарету. Значит, думал, что сзади свой. То есть у него был напарник!

— Похоже, он был готов держать связь до последней возможности, а потом погибнуть как камикадзе? А его напарник сбежал.

— Видимо, так…

«Отставить расстрел!»

— …А потом, в районе Хуньчуня (сейчас это городской уезд Яньбянь-Корейского автономного округа китайской провинции Гирин — авт.) мы еще склад нашли, с горючим.

Когда наконец вернулись в свой батальон... Получилось-то, что мы ведь в самоволку ушли. И командир батальона Пискунов приказывает: «Этих двоих расстрелять!»

Заставили нас снять ремни, вывели к кукурузному полю. Автоматчиков поставили… Как глупо жизнь кончается! Тут идет командир дивизии полковник Волков. «Кого, — говорит, — стреляете?» Я кричу: «Товарищ полковник, а мы горючее нашли!» — «А, горючее? Отставить расстрел!» Тогда техника дивизии как раз без топлива осталась.

Вернули нас в штаб. Так и числились мы запасными радистами. Но на рации работать не пришлось. Я знамя охранял. Его на бричке возили, вот я за него отвечал.

— Как японцы сопротивлялись?

— Бои за Хуньчунь серьезными были, до рукопашных доходило. Японцы пустили кавалерию, но наши самолеты ее разбомбили. Я поймал отбившуюся лошадь, вскочил на нее, а она вдруг поперла в сопки — видать, к своим. Еле удержал.

Молодой ещё для ордена

— …Еще случай расскажу. Японцы взорвали мост. Не помню, через какую реку. Танки, самоходки встали. Жарища… Пыль… Вот бы искупаться, думаю. Тут кричат: «Кто плавать умеет?» — «Я!» — «Выходи!»

А меня опекал старый солдат Вержин. Опытный, на западе воевал. Не знаю, чем я ему приглянулся. Я по-пластунски плохо ползал — пятую точку высоко поднимал. Так он мне однажды как врежет винтовкой по заднице! А я что… Думал, главное голову спасать.

Ну, и тут Вержин за меня переживает. Хвать за гимнастерку: «Ты куда?» Но раз вызвался, что делать. Еще четверо вышли. Расставили нас на берегу через 10 метров. Каждому на пояс — веревочную петлю, а ее к тросу привязывают. Докупался, думаю. Команда: каждый должен переплыть со своим тросом на ту сторону. А потом с их помощью наведут переправу. Если что — в плен не сдаваться! Ну, когда Хуньчунь брали, я сам видел, что японцы делали с пленными. Лица сине-зеленые от побоев… Одному звезду вырезали на груди, а тело на куски порубили. В боях с немцами уцелели, а тут… Потом наши с японцами тоже не церемонились. Помню, в штабе дивизии через переводчика допрашивали двоих, пожилого и молодого. Они ни слова не сказали — их расстреляли.

…Поплыли мы. До середины нормально, а дальше — все. Трос не пускает! Тянет в омут! И мы один за другим под воду уходим… Стал я петлю срывать… Воздуха нет... Кое-как отвязался, вынырнул. Течение сильное… Всех выкинуло на японскую сторону. Спрятались в кусты. Голые, без оружия… Вдруг кто-то в белом бежит. Оказалось, местный житель, кореец. Увидел русских, решил помочь. Показал, где в камышах спрятаны лодки. Мы в них на свой берег вернулись, а потом тросы перекинули. И саперы навели переправу.

Когда бои закончились, дивизию построили для митинга. Командир нашей роты старший лейтенант Зайцев говорит: «Сейчас награждать будут. И тебя, Круглов, вызовут». Четверо из нашей группы оказались среди награжденных орденом Красной Звезды. А я без награды остался.

Потом комбат Пискунов объяснил: «Ты еще молодой! Вдруг зазнаешься? Поэтому я тебя не включил».

Конечно, где-то в архивах есть представление на меня, можно было бы написать… Но зачем? Я и так и заслуженный, и народный.

Гашека на меня нету

— …Почему-то умудрялся я во всякие приключения попадать, как бравый солдат Швейк. Только Гашека на меня нету, чтобы все описать.

Однажды с поста у знамени ушел. Кухня подъехала — я к ней. Проголодался. Майор увидел — хвать меня за шиворот и назад: «Вот твое место, пока не сменят!»

— Как можно пост у знамени оставить?

— Пацан же был. Не понимал всей ответственности…

Шел как-то наш батальон маршем. На привале говорю другу: «Я немного посплю, ты меня разбуди, потом ты поспишь». Положил булыжник под голову и уснул. Просыпаюсь — ночь, никого нет. Батальон ушел. Не разбудил друг! Куда идти? Слышу — моторы работают. Ага, туда. Речушку вброд… Вдруг мысль: «Винтовку забыл!» Назад... Где искать? К счастью, луна светила. Гляжу: блестит! Металлическая деталь на цевье блик дала. Нашел! И батальон догнал.

Еще случай. Стояли где-то в сопках. Я и друг мой Лебедев, как обычно, при штабе. Меня по-тяжелому как хватануло… Сбегал по-быстрому. Там трава высокая...

А тут большие командиры в дивизию прибыли. Из штаба армии, а может, и фронта. Совещание устроили в поле. Где только что я отметился… И ветерок прямо на них… «Кто тут был?» — спрашивает какой-то генерал. «Никак нет, никого не было», — говорю. «Как не было? Оно же свежее! Как вы могли не увидеть?» «Никого не было», — вторит Лебедев. В общем, закруглились они по-быстрому...

— Да, сорвали вы совещание генералов.

— Ничего, они все хорошо спланировали.

Наша армия оказалась гораздо сильнее противника. Артиллерия, самолеты, танки действовали мощно. Война была недолгой, недели три. Помню жаркий день. Японский генерал, лысый такой, в орденах, приехал по поводу капитуляции договариваться. Долго беседовали. Потом с японской стороны пошли войска с белым флагом. Солдаты оружие бросают, а генералы остались с саблями. Среди военных — женщины в кимоно. Наверное, офицерские жены.

Мы много трофеев захватили. Однажды нашли японский склад с обмундированием. Многие стали снимать потные гимнастерки и надевать трофейные, чистые. Командир батальона увидел — приказывает своему бойцу: «По японским солдатам — огонь!» Ну, те все поняли, давай обратно переодеваться.

Меня как связиста интересовали их рации. Как-то после боя нашел одну — маленькая, легкая. А у нас огромные, переносить надо вдвоем.

Товарищ Сталин за меня отомстил

— Какие отношения были с местным населением?

— Корейцы хорошо к нам относились, и мы к ним тоже. Я выучил кое-какие слова, пытался общаться.

Нам небольшое денежное довольствие выдавали, 30 иен. Можно было поесть в какой-нибудь забегаловке. Однажды зашел — мясо готовят. Заказал порцию, выпивку взял. Кореец говорит: «Кесики, вау, вау». Понятно: собачатина. Вкусно. «Повтори», — говорю.

— Вы говорите, это корейцы были. Но вообще Маньчжурия — это же часть Китая. Как вы различали корейцев и китайцев?

— По-моему, корейцы посветлее, на татар больше похожи. Потом-то мы в Корею двинулись, там уж одни корейцы.

Ну вот, бои кончились. Стоим в Пхеньяне. На чердаке дома, где мы размещались, я мастерскую устроил. Подрамник сколотил, вместо холста натянул простыню, и за дело. Написал портрет Сталина. Показал дежурному — командиру роты Зайцеву. «О, говорит, здорово!» В Ленинскую комнату своего батальона поставили.

А тут два генерала прибыли по каким-то делам. Один спрашивает: «У вас в Ленинской комнате портрет Сталина. Кто сделал?» Комбат капитан Пискунов молчит. Не знает, что сказать. Он-то не в курсе! «Вы не знаете, что творится у вас в батальоне?» — хмурится генерал. Тут комроты Зайцев голос подает: «Это рядовой Круглов нарисовал». Меня вызывают: «Ты, брат, оказывается, мастер!»

Потом Зайцев мне шепнул, что специально ничего не сказал комбату.

— Выставил плохим хозяином?

— Да, отомстил так за то, что он мне орден Красной Звезды не дал.

Окончил институт за 15 минут

Дивизию нашу начали расформировывать. А меня не демобилизуют. В политотделе спрашивают: «Где бы вы хотели продолжить службу?» Я говорю: «Где рисовать можно».

Определили на военную почтово-сортировочную базу. Стал я с помощником в почтовом вагоне возить корреспонденцию. Забирали на станции возле советской погранзаставы и везли в Пхеньян. Года два по Северной Корее ездил и постоянно рисовал. Так свой вагон оформил… Однажды кто-то из начальства увидел. «Вам здесь делать нечего», — говорит. Забрал меня в город Ворошилов (сейчас Уссурийск). Там я стал оформительством заниматься. В Хабаровск ездил, портреты офицеров писал.

Наконец в 1951 году демобилизовали. Начальство позаботилось о моем будущем: выписало мне направление в Московский художественный институт имени Сурикова.

Приехал я туда. Какой-то полковник меня встретил, взял мои рисунки, повел к ректору. Тот глянул… «Тебе тут делать нечего. Ты уже мастер». Выходим. Я расстроился: «Как же это? Я должен учиться!» «Да ты за 15 минут институт окончил!» — говорит полковник.

Вернулся я в Уфу. Надо работу искать. Зашел в мастерскую «Башхудожник», показал рисунки и направление в институт. Сразу приняли. И пошло... Как-то заплатили мне за натюрморты. Приношу пачки денег, кладу на стол. Родители никогда столько не видели. «Кого обокрал?» — спрашивает мать. Не могла поверить, что заработал.

А образование — так и осталось шесть классов.

— Кажется, без художественного образования в Союз художников не брали. А вас приняли.

— Взяли как-то без «корочек». В 50-е годы мои работы впервые попали на выставку в Москве. Проводилась декада изобразительного искусства БАССР. Среди картин — мои: маленький женский портрет «Башкирка» (это я уборщицу изобразил, минут за 40) и натюрморт со щукой.

Выставку посетил сам президент Академии художеств СССР Александр Герасимов. Ходит по залу, комментирует. Останавливается возле «Башкирки»: «Кто писал?» Думаю, скажет, чтобы сняли. Мандраж такой, что я за колонной спрятался. Нашли: «Иди, президент же зовет!» Подхожу. Он руку мне пожимает: «Круглов, ты у нас второй Суриков!» Академики вокруг закивали: «О, какой портрет!»

Так меня заметили в Москве, стали покупать картины, оценивали по высшей ставке. В Уфе коллеги удивлялись: «Ты же заключал договор на две тысячи, а продал за семь тысяч». «Я не виноват», — говорю. Хорошие деньги были, семью одел.

В те годы я познакомился с Мустаем Каримом. Скромный, душевный… О многом мы с ним говорили. Только о войне — никогда.

«Круглов, мы с тобой еще поживем», — последние его слова были, когда я навестил его в кардиоцентре в 2005 году. Через три дня он умер.

— В июне этого года информагентства сообщили: в Уфе обворована мастерская народного художника Башкирии Григория Круглова, исчезли две работы. Нашли?

— Да, двери выломали, всю мастерскую испохабили… Украли картины «День Победы» и «Сирень». Воров не нашли. Никому это не нужно…

Это не первый случай. Первый — еще в Москве. Стащили тот самый женский портрет и натюрморт со щукой. На той выставке старушка дежурила, что с нее возьмешь. Меня успокаивали: «Найдутся». Нет, не нашлись.

— Плохие картины не крали бы.

— Точно. Мои работы до сих пор продаются. Недавно «Праздник гусиного пера» купили в Италии.

…А вообще мне везет в жизни. На войне уцелел, работал успешно, семья большая — трое внуков, трое правнуков...

Досье

Григорий Михайлович Круглов родился 8 августа 1927 года.

Народный художник РБ (1996), заслуженный художник БАССР (1990).

Известные работы: «Портрет жены» (1956), «Встреча М. Горького с И. Поддубным» (1959), «Заслуженный художник БАССР А. В. Храмов» (1960), «Портрет отца» (1970), «Портрет матери» (1971). «Полный кавалер ордена Славы Г. М. Подденежный» (1975), «Праздник гусиного пера» (1984), «Встреча Мустая Карима с земляками» (1989), «В штабе дивизии М. Шаймуратова» (1989), «Партизан» (2002), «Последний бой генерала Шаймуратова» (2006).

Живет в Уфе.