Уральская вселенная Алексея Иванова

Встреча с писателем Ивановым в Уфе стала событием не только из-за визита знаменитости, но и благодаря своему уникальному формату. Вечер провели шесть модераторов — журналистов и блогеров, выбранных по комментариям в соцсетях. Некоторые специально приехали из других городов, чтобы задать ему вопросы.

Встреча получилась интересной и приоткрыла читателям дверь в творческий мир, позволила заглянуть на писательскую кухню автора десятков популярных романов, среди которых бестселлеры «Сердце Пармы», «Географ глобус пропил», «Золото бунта».

Писатель рассказал о своей новой книге в жанре постапокалипсиса «Вегетация», местом действия которой стала Башкирия.

Писатель как проект

Алексей Иванов приехал на встречу со своим литературным продюсером Юлией Зайцевой, и у читателей возникли вопросы по поводу продвижения автора с топовыми гонорарами. Ведь каким бы талантливым ни был писатель, каждому нужен не просто литературный агент, а продюсер, сегодня это необходимость, считает Алексей Иванов:

— Агент лишь пристраивает рукопись в издательство, а продюсер создает образ автора. Сама стратегия писательского существования превращается в проект: от внешнего вида, отношений с прессой до планирования поездок. Я, например, пишу книги нон-фикшн, а это предполагает экспедиции, сбор материала — организацией этого процесса занимается продюсер.

— Несколько романов Иванова экранизовано. Я всегда борюсь за то, чтобы в титрах фильмов четко указывали: «По роману Алексея Иванова». Кинообложка добавляет узнаваемости и популярности, — объяснила Юлия Зайцева.

Алексей Иванов поделился мнением по поводу экранизаций своих книг:

— Писатель может участвовать в процессе создания кино в двух ипостасях. Одна из них — собственно экранизация, когда писатель продает права на экранизацию своего произведения, сценаристы создают сценарий, режиссер снимает по нему фильм. В этом случае писатель не несет ответственности за конечный продукт. Либо писатель сам пишет сценарий, и тогда он в ответе за результат. Я не раз бывал и в той, и в другой ситуации. В кинематографе последнее слово за режиссерами. А они всегда переделывают сценарии — для них святынь не бывает. Часто, не будучи драматургами-профессионалами, они делают хуже, чем было изначально, поэтому авторы сценария бывают недовольны тем, что получилось, — у меня такое было дважды. Я писал сценарии к сериалу «Тобол» и фильму «Царь», и оба раза мне не понравилось, как режиссеры переделали мою историю, поэтому я эти фильмы не люблю и не пересматриваю. В сериале «Тобол» режиссер до такой степени «расплясался», что я просто снял свое имя с титров: та история, которую увидел зритель, не имеет ничего общего с той, которую сочинил я.

Самые успешные литературные и кинопроекты в наши дни часто становятся франшизами. В России литературный и кинофранчайзинг не очень распространены, но произведения Алексея Иванова вызывают такой интерес, что, к примеру, после выхода романа и сериала «Пищеблок» возникло несколько сотен продолжений романа.

— В связи с большим читательским интересом и тем, что сам Иванов не собирался писать продолжение, мы продали франшизу издательству, провели конкурс, и в итоге вышло продолжение «Пищеблока» другого автора, — рассказала Юлия Зайцева.

Из антиутопии в утопию

Постапокалиптика — жанр, в котором сюжет развивается в мире, пережившем глобальную катастрофу, — бьет рекорды популярности. Новая книга «Вегетация» Иванова — тоже о цивилизации будущего.

— Мне этот жанр очень нравится, и я давно хотел что-нибудь в нем сделать. Но когда задумываю что-то написать, изначально не опираюсь на жанр. В своих произведениях я стараюсь откликнуться на вызовы современности. Осмысливаю «вызов» и решаю, в каком жанре наиболее адекватно будет на него ответить. На тот вызов, который я сформулировал в «Вегетации», адекватно было ответить в жанре постапокалипсиса, — рассказал Иванов. — У него сейчас много разновидностей: зомби-апокалипсис, ядерный апокалипсис и другие. Надо сказать, у этого жанра сейчас кардинальным образом поменялся смысл. Антиутопии превратились в утопии. Изначально это были истории про катастрофы, которые обрушились на человечество, а сейчас, во время постмодерна, это истории про своеобразную, но приятную, счастливую форму существования людей с инфантильным сознанием. Взять знаменитый сериал «Ходячие мертвецы». Вроде бы это антиутопия, в которой человечество погибает — люди превращаются в зомби. Но если разобраться, нам рассказывают об идеальном мире для современного инфантильного сознания: мир, в котором не надо ходить на работу, можно зайти в магазин и набрать еды, не заплатив, можешь жить в любом доме, пользоваться любой тачкой, и все, что от тебя требуется, — это стрелять по врагам. Причем враги двигаются медленно, убивать их легко и полезно.

В современной России сформировался новый извод жанра постапокалипсиса, со своими признаками: это непременно мир деградирующей России, которую практически захватил Китай. Москва продолжает процветать, а все остальное катится в тартарары. Буйная растительность захватывает города. Такой мир рисуется современными писателями, и, видимо, это наше национальное понимание предстоящей катастрофы. И мою «Вегетацию» можно рассматривать как утопию. Я описал мир будущего, который мы сейчас строим.

«Вегетация»

«Вегетация» Алексея Иванова — захватывающая история, действие которой происходит на территории Башкирии и Челябинской области после атомной войны. Люди живут под специальными экранами, защищающими от радиации. Герои-лесорубы пробираются через мутировавший лес, чтобы добыть древесное вещество, которое используют для изготовления мощного оружия для продолжающейся войны с США. Но у мутировавшего леса есть свои задачи, а по ходу «пьесы» становится ясно, что в мире, в котором живут лесорубы, все совсем не так, как им казалось или хотелось….

Белорецк со старым заводом, завод в Тирляне, заброшенная станция Татлы, железная дорога до Межгорья, закрытый город, таинственная гора Ямантау, на которую нельзя попасть простому смертному, а в ней загадочный бункер... Это пространство между Магнитогорском и Белорецком, по Иванову, очень подходит для истории в жанре постапокалипсиса. Те, кто уже прочел роман, признали, что среда и динамика действия очень напоминают сеттинг компьютерной игры и сценарий для будущего фильма.

— Я в какой-то мере ориентировался на драматургию компьютерных игр, она очень плодотворна. Я не склонен пренебрежительно относиться к жанрам, которые считаются низкими. Разделение на низкие и высокие жанры для меня неприемлемо, но приходится использовать общепринятую терминологию. Так вот, в нормально функционирующей культуре есть «кровообращение» между высокими и низкими жанрами. Высокие жанры поставляют идеи, низкие — сюжеты. И если автор хочет написать интересное, энергичное произведение, он работает на стыке этих жанров. Так было всегда. Вспомните Достоевского, который брал сюжеты для своих романов из газетных хроник. Нельзя отрицать, что формально его романы — это детективы, причем бульварного пошиба, но тем не менее это высокая литература, — говорит Иванов. — Так же я поступил с «Вегетацией»: взял какие-то сюжетные жанровые наработки игрового формата и заполнил содержанием, которого в обычных компьютерных играх не бывает. Я не впервые так поступаю, для меня это органично. Так было и с «Сердцем Пармы», и с «Блудо и мудо», с «Псоглавцами», «Пищеблоком» и даже с «Ненастьем». Мне кажется, что так писать — правильно.

Писатель называет «Вегетацию» смесью братьев Стругацких и Виктора Астафьева, а некоторые читатели увидели в нем отсылку к «Братьям Карамазовым». Иванов признает, что отсылка к Достоевскому есть:

— Она в том, что Достоевский говорит о главном русском вопросе: «Кому отдать свою свободу?», а в «Вегетации» герои отдают ее командиру, чтобы не нести ответственность за свои решения и не заботиться самим о своей жизни. Лесорубы сами придумали историю с радиацией — им же надо соорудить для себя какую-то картину мира. И они выбрали то, что годится для их уровня невежества. На самом деле никакой радиации нет, а есть электромагнитное излучение со спутников, которое ускоряет вегетацию растений. Вегетацию усиливают китайцы, которые закупают древесину…

Я показываю сообщество особого антропологического типа. Не знаю, как к этому отнесутся ученые, но я предположил, что в основе любой антропологии есть базовая ценность, вокруг которой все и выстраивается. Если за базовую ценность берется война, то получается такое сообщество, как у меня в романе, где весь мир, все отношения — это военные отношения. Основа ментальной катастрофы — принятие концепта войны за антропологическую основу. Выход из тупика — в изменении установок, отказ от войны как способа взаимодействия с миром. Главные герои «Вегетации» — Серега и Митя. Один представляет — «глубинный народ», другой — интеллигенцию. Митя постоянно объясняет лесорубам, что мир не таков, каким они его видят. Но они пропускают его слова мимо ушей. Слова интеллигенции не имеют на народ никакого воздействия, но ее поступки — да.

По-другому не скажешь

Особенность «Вегетации» — абсцентный язык, на котором общаются лесорубы, проще говоря, — мат-перемат.

— Разумеется, я неоднократно встречался с высказываниями, что, мол, настоящий писатель может выразить то, что он хочет, и без мата. Да, может, но дело здесь совсем в другом. Есть замечательный культуролог Вадим Михайлин, у которого вышла книга «Тропа звериных слов». В ней он доказывает концепцию, которая мне кажется очень убедительной. Он говорит о том, что в разных локусах мы говорим на разных языках: дома говорим ласково, шутим, сюсюкаем; в официальном пространстве мы говорим на другом языке — более сдержанном, грамотном, эмоционально нейтральном. А мат — это язык войны, охоты, драки, сражения. Не случайно же слово «брань» имеет два значения: «бранная ругань» и «битва». Находясь на войне, охоте, рыбалке, даже самые интеллигентные люди начинают материться, просто потому, что они заговорили на языке этого образа жизни. И проблема мата в нашей стране — это не проблема культуры, не языковая, это — общественная проблема. Она заключается в том, что для нас априори мирные пространства стали пространствами войны, борьбы: школа, работа, магазин, улица. Поскольку для моих героев вся жизнь — война, они матерятся везде и по любому поводу. Это сделано не ради эпатажа, а чтобы отразить их мировоззрение.

В Башкирии самые красивые дороги

Один из модераторов встречи, основатель маршрута «Южноуральская тропа» Раис Габитов отметил, что герои романа фактически идут по ней.

— Я, разумеется, знаю этот маршрут и в определенной степени на него ориентировался. Он хорош и для организации туристического трафика, и для организации сюжета романа, — считает Иванов. — Мы с Юлей очень любим Башкирию и бываем здесь часто (далеко не все наши визиты связаны со встречами с читателями), мы и друзей сюда привозим. Башкирия — это очень красивый регион с богатейшей историей, жалко, что она не так хорошо известна. Башкирия по масштабу очень соразмерна человеку. Здесь есть горы, но это не мертвые ледяные пики, а горы живые и доступные, ты взаимодействуешь с ними естественным образом. Мне кажется, что самые красивые дороги Урала — от Уфы до Белорецка и от Оренбурга до Сибая через Зилаир. Урал бесконечно разнообразен, интересен и подлежит самым разнообразным интерпретациям. То, чем занимаюсь я, в культурологическом смысле — это интерпретация уральских сюжетов и смыслов. Поэтому произведения, которые сделаны на этом материале, входят в одну «уральскую вселенную». Урал я знаю, люблю, и он никуда из моего творчества не уйдет.

Писатель говорит, что интересных событий и сюжетов в истории Урала хватит на десять писателей Ивановых:

— Мне, например, интересна история «золотых лихорадок» в Челябинской области в конце XIX — начале XX века. Кстати, эта история по формату очень напоминает вестерн. Горячая степь, железные дороги и подпольные биржи в Троицке, где скупщики обменивали золото, — русский вестерн в чистом виде. Нравится мне и история самоцветных лихорадок в Ильменском заповеднике, и знаменитая история Григория Зотова — кыштымского зверя. Сейчас я пишу роман о заводчике Акинфии Демидове (середина XVIII века), он будет называться «Невьянская башня». Загадочная история о фальшивых монетах и злодеяниях Демидова привела меня к жанру готического романа в современном прочтении.

P.S. На вопрос из зала, почему Белорецк удостоился «чести» быть мертвым городом, в котором есть только зона, Иванов ответил, что обижаться на это не стоит:

— Это умножение символического капитала места. Неважно, с какой оценкой идет рассказ о населенном пункте — «плюс» или «минус», главное, чтобы этот рассказ был интересным и качественным. Вот, например, Дракула был не очень хороший человек, но его история создала Пенсильвании мировую славу.