Просите, и дано будет вам

Иногда, в ночной тиши, когда за окном лишь ветер да свет редких фонарей, мне так хочется, чтобы у Бога был прямой телефон. Простой номер, который можно набрать в любую минуту: хоть на рассвете, когда душа еще сонная и растерянная, хоть среди тревожной бессонницы, когда мысли бегут одна за другой.

Представляю себе этот разговор — искренний, добрый:

— Здравствуй, Бог. У меня проблемы. Помоги.

— Хорошо, дитя мое. Будет сделано. До скорого.

Или даже просто помолчать в трубку — Он и так поймет. Почувствует душевную дрожь и услышит невысказанное, увидит то, что спрятано глубоко внутри.

Но телефона нет. И почты Его нет — такой, чтобы письмо дошло без задержек и посредников.

А мы все ждем. Ждем, затаив дыхание, как дети у окна, высматривающие маму с работы. Ждем, когда Он придет и заберет нас отсюда — из этого серого детдома нашей жизни.

Мир вокруг кажется чужим и колючим, будто заросший сорняками пустырь. Он будто нарочно отворачивается, не хочет замечать наших слез. Женщин и детей обижают те, кто должен их защищать. На дорогах машины равнодушно давят кошек, и никто не остановится… Да и вообще, мало ли проблем.

И сердце сжимается: где же Ты, Господи? Почему так долго? Разве не видишь, как нам страшно, как хочется тепла, как хочется просто знать, что мы кому-то нужны?

Но где-то внутри, вопреки всему, теплится надежда. Может, Он уже идет? Может, шаги, которые слышны за дверью, — это Его шаги? И скоро Он откроет ее, улыбнется и скажет: «Ну вот я и здесь. Все будет хорошо. Обязательно расскажи им, не забудь, что Он приходил сюда».

Он знает. По-настоящему знает. Он ходил по этим же дорогам, где теперь машины давят кошек, и наклонялся, чтобы поднять беззащитное создание, прижать к груди, согреть. Он видел глаза детей из детдомов — те самые глаза, в которых слишком рано поселилась взрослая тоска. Он стоял рядом с теми, кто ждал у запертых дверей, надеясь, что их все-таки впустят, заметят, обнимут.

Он помнит холод тюремных стен, их сырость и молчание, будто мир забыл про тех, кто за решеткой. Помнит запах концлагерей — горечь, пепел, страх, застывший в воздухе. Но помнит и то, как даже там, среди тьмы, люди делились последним куском хлеба, как кто-то тихо напевал колыбельную ребенку, как взгляд одного человека мог дать другому силы жить дальше.

Он вобрал в Себя все. Всех выброшенных малышей — и тех, кому повезло найти дом, и тех, кто все еще ждет. Всех дяденек и тетенек, которые приходят домой, зная, что там никого нет, и, засыпая, думают: «Завтра будет лучше». Всех до единой кошек — тех, что остались лежать на асфальте, и тех, кого кто-то все-таки поднял и отнес к ветеринару.

Он видит мальчиков и девочек, спешащих в школу, стариков, греющихся на скамейке у подъезда, людей с особенными судьбами — тех, кого называют «умственно отсталыми», но кто умеет любить так чисто и открыто, как редко умеют «нормальные» взрослые. Он знает их имена. Он помнит их лица. Он слышит, как они шепчут в подушку: «Господи, помоги…» или «Иншааллах...».

И вот что еще важно: Он не просто знает. Он рядом.

Может, в улыбке соседки, которая заметила, что ты грустный. В руке друга, поддержавшего в трудный час. В книге, попавшейся на глаза именно тогда, когда нужны были слова утешения. В лучике солнца, пробившемся сквозь тучи прямо в твою комнату.

Он здесь. Среди нас. В каждом добром деле, в каждом сострадательном взгляде, в каждой попытке сделать мир хоть чуточку лучше.

Вот такие мысли понемногу вызревали в душе художника Радика Гарифуллина, когда год назад он взялся за первую работу, которую потом назвал «Письмо Богу». Начал с одной картины — а вышло почти трид­цать. Целая серия в необычном стиле — асемическом письме. Однажды художник отступил на шаг, окинул взглядом разложенные холсты и вдруг понял: перед ним готовая экспозиция. Так работы отправились в черниковскую галерею «Ижад».

Что же это за чудо — асемическое письмо?

Представьте себе: линии, завитки, штрихи, росчерки — все это складывается в узоры, похожие на старинную рукопись. Но прочесть их нельзя. Не потому, что язык забыт или зашифрован, а потому, что здесь нет слов.

Асемическое письмо — как шепот ветра или следы птиц на мокром песке: оно не говорит напрямую, а намекает, зовет прислушаться к себе. Его нельзя пересказать вслух, зато можно почувствовать. Смысл рождается не в буквах, а в сердце того, кто смотрит: в его воспоминаниях, мечтах, тайных мыслях.

Это не каракули и не ошибка. Это — свобода. Свобода руки, которая ведет кисть, не думая о правилах. Свобода взгляда, который находит в линиях что-то свое: то древний знак, то детский рисунок, то отблеск наскальной живописи, то таинственный шифр.

В работах Радика Зуфаровича эта свобода ощущается особенно ярко. Среди абстрактных символов вдруг проступает знакомый образ — Рыба (ихтис), один из древнейших христианских символов, напоминающий о Христе. В одной из работ этот образ воплощен в дереве: резная рыба, расписанная белыми витиеватыми знаками на розовом фоне. Будто тихий диалог вечного и сегодняшнего, слова и молчания.

Художник не копирует мир — он делится тем, что внутри. Его полотна — словно живые существа: они дышат, меняются, растут. Каждая линия — след движения руки, каждое пятно цвета — вспышка чувства.

А цвета здесь особенные. Строгие черный и белый соседствуют с пронзительно красным — цветом жизни и огня, с ослепительно золотым — светом, который помнит старинные иконы. Сам мастер называет эту палитру «иконописной и царской»: в ней — память веков, мудрость и торжественность.

Суть асемического письма проста и глубока одновременно: пиши, не думая о словах. Пусть рука движется свободно, а линии — «летят». Это не послание, которое нужно расшифровать, а разговор без слов — такой, каким он бывает между близкими людьми: взглядами, паузами, тихими вздохами. И каждый, кто остановится перед холстом, услышит и увидит в этих линиях что-то свое — свое письмо Богу.