Безнадёжная «сова»

Майя Фаттахутдинова уже была героиней наших газетных публикаций. Правда, тогда ее имя связано было с женщиной, интриговавшей своим происхождением — Патрицией Томпсон, дочерью гражданки США Элли Джонс, из рода обрусевших немцев из Давлеканово, и Владимира Маяковского. В июле 2003 года Патриция Томпсон приезжала в Москву на конференцию, посвященную 110-летию со дня рождения Маяковского. Майю Фаттахутдинову туда тоже пригласили. Майя понравилась Патриции, а отзывы ее московских друзей о переводе книги «Мое открытие Башкортостана», написанной Патрицией, укрепили добрые отношения двух незаурядных женщин. На республиканском журналистском конкурсе «Межнациональное согласие — путь к процветанию Башкортостана» книга заняла первое место — и стала библиографической редкостью. Что неудивительно: Майя Спартаковна — личность, безусловно, незаурядная: музыковед, композитор, театровед, поэт, талантливый переводчик с изумительным чутьем литературного стиля и тонким художественным вкусом.

— Ваш отец, Спартак Фаттахутдинов, ученый секретарь Башкирского филиала Академии наук СССР, и дедушка, Габдрахман Фаттахутдинов, первый директор кинотеатра «Родина», были в свое время известными в Уфе людьми. Можно ли говорить о том, что они оказали влияние на формирование вашего характера?

— И дедушка, и отец были людьми редкостными. Дедушку знала вся Уфа, поскольку он был директором двух центральных кинотеатров — вначале «Октября», а потом «Родины». Он по существу и построил этот кинотеатр. Это был человек в высшей степени добросовестный, самоотверженный и преданный своему делу, которым увлекся еще в детстве. При этом был чрезвычайно обаятельным и скромным, начисто лишенным чванства, которым, увы, грешат многие из тех, кто занимает начальственные посты. Его любили и до сих пор тепло вспоминают те, кто когда-то работал или просто общался с ним.

Отец мой, Спартак Габдрахманович, был человеком талантливым во многих отношениях. То, что он был ученым секретарем БФАН, оказало не самое хорошее влияние на его жизнь и карьеру. Административная работа отнимала у него много времени и сил, и наукой он вынужден был заниматься урывками. Он был не только геологом широкого профиля, но еще и прекрасно рисовал, снимал любительские фильмы, имел незаурядные музыкальные способности. Как и дедушка, отец мой был человеком исключительного обаяния.

Самой мне определить, в чем именно сказалось влияние деда и отца на мой характер, довольно трудно, но выделить какие-то черты, унаследованные от них, пожалуй, смогу. От дедушки, скорее всего, мне досталось стремление добросовестно относиться к делу, за которое берешься, от папы — любопытство, интерес к самым разным занятиям.

— Вы окончили институт искусств как искусствовед и оказались в театре кукол. Почему именно там?

— Это длинная история. Вы помните, каким был этот театр, когда им руководил Владимир Штейн? Посещение театра кукол было делом престижным. Билеты на «Божественную комедию», например, раскупались за месяц-полтора до спектакля. Туда почти в обязательном порядке водили гостей города. В самолете, при посадке в уфимском аэропорту, стюардесса упоминала театр кукол в числе тех достопримечательностей, которые стоит посетить.

Немудрено, что и я увлекалась его спектаклями. Как раз подходило время окончания института, и я мечтала прийти в этот театр работать. Меня не очень привлекало академическое музыковедение вкупе с преподавательской деятельностью: хотелось заняться чем-то таким, что объединяло бы в себе музыку, литературу и театр — мои главные интересы. Так вот и получилось, что я оказалась связанной с театром кукол на долгие годы. Правда, со Штейном мне поработать в Уфе не удалось. Это случилось несколько позже, когда я, учась в аспирантуре Всесоюзного научно-исследовательского института искусствознания, одновременно стала заведовать музыкальной частью в Московском театре детской книги «Волшебная лампа», который организовал Штейн. Проработала я там семь лет, а потом снова — на десять лет — вернулась в Башкирский театр кукол. Такой вот замкнутый круг получился.

— Вы писали музыку к спектаклям, но в одном человеке редко уживается музыковед и композитор — Асафьев, скорее, исключение. Параллельно с занятиями композицией вы еще сочиняли стихи, переводили с английского и идиш. Так кого в вас больше — искусствоведа, композитора, поэта, переводчика?

— Наверное, в нужный момент каждый из этих четверых, «сидящих» во мне, выдвигается на первый план, а остальные до времени отступают в тень. Иногда выдвигаются двое и работают «дуэтом» — в тех случаях, например, когда я писала музыку и тексты песен к спектаклям театра кукол. А переводы — это давнее увлечение, хобби, кстати, не такое уж необычное.

— Ваши пристрастия в английской литературе?

— По большей части то, что связано с иронией, юмором. Люблю Джейн Остин, особенно ранние ее романы в переводе Самуила Маршака; Сомерсета Моэма — главным образом, роман «Театр» и рассказы; английские иронические сказки, такие, как «Медный кувшин» Энсти: это предшественник лагинского «Старика Хоттабыча». Люблю Эдварда Лира и вообще «поэзию нонсенса».

Тяга к английской культуре зародилась, видимо, еще в школьные годы. Наша школа № 3 считалась английской, язык мы изучали со второго класса, а в восьмом у нас ввели предмет «английская литература». Именно тогда я начала пробовать себя в поэтическом переводе.

Позже, в институте искусств, мои «англоманские» пристрастия дали себя знать. На третьем курсе я выбрала для курсовой работы по истории зарубежной музыки тему «Слово и музыка в вокальных сочинениях Бриттена». Работа заняла третье место на Всесоюзном конкурсе студенческих работ. Тема дипломной работы была уж совсем экзотическая для Уфы: «Ладовая организация народных песен Британских островов». Многие недоумевали, зачем я усложняю себе жизнь: ведь весь материал пришлось выписывать из московских библиотек. Но мне всегда нравилось идти по пути наибольшего сопротивления.

— Что подтолкнуло вас издать в 1998 году книжку стихов «Вариации на две темы»? Было ли продолжение?

— Просто захотелось сделать себе подарок ко дню рождения, тем более что мои стихи никогда и нигде не публиковались. Первую книжку я посвятила памяти отца. Она получилась довольно пестрой: туда вошли и мои собственные стихи, и переводы, и тексты песен.

Продолжение было три года спустя: в Москве издали вторую книжку, «Англо-русские гримасы», где были уже только переводы с английского. Книжка эта родилась по чистой случайности: я купила в Москве два английских сборника: первый — лимерики, второй — стихотворения Алана Милна. А у меня к тому времени уже была книга стихов Милна на русском языке — подарок известного поэта Генриха Сапгира, который их и перевел. Я сравнила русскую книгу с английским оригиналом, нашла стихи, которых у Сапгира не было, и перевела их, в дополнение к переведенным уже лимерикам. Иллюстрировал обе книги — совершенно безвозмездно — прекрасный художник Сергей Игнатенко.

— Показывали ли вы свои переводы кому-нибудь из авторитетных переводчиков?

— Первым был известнейший наш переводчик с нескольких европейских языков Вильгельм Левик. Причем ему вначале дали мои переводы «в чистом виде», не говоря, кто их делал. Он заинтересовался и захотел встретиться с автором. Во время нашей встречи все удивлялся тому, что к нему пришла совсем молодая особа, не филолог по профессии, к тому же живущая в неведомой ему Уфе. Сказал, что, живи я в столице, он с удовольствием взял бы меня в свой семинар при Литинституте и обеспечил бы возможность публиковаться. Обещал помочь с материалами для перевода, настойчиво рекомендовал переводить Байрона. Однако через два месяца после нашего разговора его не стало, и это было для меня большим ударом.

Вторым стал Генрих Сапгир, с которым я была знакома по работе в Театре детской книги «Волшебная лампа». Он, как и Левик, уверял меня в том, что переводами нужно продолжать заниматься, что это мое прямое дело. К сожалению, и его уже нет в живых. Потом я познакомилась с Ниной Демуровой, переводчиком «Алисы в стране чудес», и она тоже со вниманием и интересом отнеслась к моим опытам. Теперь в каждый свой приезд в Москву я бываю у нее в гостях. Иногда задумываюсь: может, стоило в свое время выбрать другую профессию?

— Говорят, у вас сложились добрые отношения с замечательным композитором Исааком Иосифовичем Шварцем, которого, к сожалению, нет уже в живых. Как вы познакомились?

— Познакомились мы случайно. Когда я гостила в Петербурге, мамины друзья пригласили меня к себе на дачу. Я хотела было отказаться, но когда мне сказали, что дача эта — на станции Сиверская, где, как я знала, живет Исаак Шварц, то согласилась мгновенно.

Мне, конечно, хотелось с ним познакомиться: во-первых, я большая поклонница его музыки, а во-вторых, интересно было узнать его мнение о моих театральных опусах.
Мне повезло: он меня не только принял, но и позже написал прекрасный отзыв о моей музыке, который я храню как великую драгоценность. Сказать, что мы подружились, было бы с моей стороны самонадеянно, но я знаю, что ему была не безразлична моя судьба. Мы регулярно общались по телефону, и он сетовал на то, что мы живем так далеко друг от друга, так редко видимся, и на то, что я перестала писать музыку к спектаклям. Исаак Иосифович приглашал меня в гости, если только у меня будет возможность приехать в Петербург.

— Смена занятий для вас является отдыхом?

— Конечно. Я, быть может, как считают некоторые, чересчур разбрасываюсь, но так уж я устроена: мне интересны многие вещи, и хочется заниматься то одним, то другим. Кроме всего прочего, это еще и расширяет круг общения.

— Как вы справляетесь с неожиданной хандрой?

— Зарываюсь в книги. Впрочем, я зарываюсь в них и безо всякой хандры: чтение для меня — лучший отдых. Еще одно средство от хандры — обязательная, хотя бы раз в год, поездка в Москву, где я прожила больше восьми лет и где остались друзья.
Обязательно захожу в театр Образцова, где мне каждый раз дарят издаваемые там ежегодно книги. Некоторые из них, очень роскошные и дорогие, я сама не решилась бы купить.

— Какие слабости вы готовы простить человеку?

— Излишнюю мягкость характера.

— Ваше любимое время суток?

— Поздний вечер. Поскольку я безнадежная «сова», то полностью просыпаюсь только к концу дня, и это самое любимое и подходящее время для работы. Все, что мне привелось написать, создано в промежуток от восьми вечера до трех ночи. Но тут есть большое неудобство: в самый разгар работы обнаруживаешь, что уже далеко за полночь и нужно ложиться спать, иначе утром опоздаешь на службу или просто не выспишься. Пытаешься уснуть, а в голове между тем идет работа, сон не идет, так что приходится поминутно вставать и что-то записывать, чтобы не забылось. Эту борьбу со своей природой веду всю жизнь.

— Кредо, которому вы следуете в повседневной жизни?

— Никакого особого кредо нет. Ну, разве что такое. Помните последнюю фразу старика Адамыча из фильма «Старый Новый год»? «Хороший вы народ, мужики, только облику не теряйте».

Вот и я стараюсь по возможности «не терять облику».