Вечный Одиссей Сергей Потапов

Уроженца якутского села Сунтар, лауреата Национальной театральной премии Сергея Потапова хорошо знают не только дома: он поставил более ста спектаклей во Франции, Эстонии, Казахстане, Узбекистане, Хорватии, ну и, конечно, в России — а это Якутия, Татарстан, Тува, Бурятия, Хакасия, Алтай, Красноярский край, Екатеринбург, Санкт-Петербург... Имена авторов, за которых он бесстрашно берется, впечатляют не меньше, чем перечень сценических площадок, — Шекспир, Чехов, Сигарев, Ионеско, Толстой, Макдонах, Островский, Булгаков, Вампилов, Лорка — и это не считая национальных произведений.

Помимо этого Сергея Потапова как автора фильма «Любовь моя» считают, ни много ни мало, родоначальником якутского независимого кино.

Своим вниманием Сергей Станиславович не обошел и Башкирию: в 2019 году в Башкирском драматическом театре Стерлитамака состоялась премьера спектакля «В ночь лунного затмения» по одноименной пьесе Мустая Карима, приуроченная к столетию со дня рождения писателя. Хотя театралы республики с творческим почерком режиссера знакомы были и раньше — он привозил свои постановки на фестиваль «Туганлык».

В октябре в петербургском театре «Балтийский дом» состоялся уже традиционный, пользующийся любовью театралов XXXV Международный фестиваль с одноименным названием. День открытия — всегда момент волнующий и цепляющий, и в этом году все ожидания оправдались: зрители увидели впечатляющий спектакль Национального театра танца Республики Саха имени сказителя Сергея Зверева «С грозными очами, с острым кулаком девушка-богатырь Кыыдаан» режиссера Сергея Потапова. Кстати, на сцене театра с большим успехом идут его постановки «Укрощение строптивой» и недавняя премьерная «Калина красная».

Сергей нашел время в своем плотном творческом графике, чтобы ответить на несколько вопросов.

Впереди — отец, позади — дедушка

— Вы родились в селе Сун­тар: деревенский уклад и ваша нынешняя бурная творческая жизнь, в общем-то, не очень стыкуются...

— К творчеству у меня тяга была всегда. Я помню, как мы с младшей сестренкой устраивали дома кукольные представления, организовывали концерты для родителей. Мама моя — учительница якутского языка и литературы, папа — экономист, работал главным бухгалтером. Получается, мы — представители сельской интеллигенции. В школе я ходил в хореографический кружок, играл на баяне и сражался за шашечной доской.

— Вы сначала окончили актерское отделение Республиканского колледжа культуры и искусства?

— Сначала да. В 1992 году при этом колледже открылась первая актерская студия, в которой преподавали артисты из Саха-театра. Туда я и поступил. А курировал этот курс Андрей Борисов, бывший министр культуры. В наших театрах в основном служат выпускники «Щепки», там до сих пор набирают национальные группы.

По окончании два года я проработал артистом в Саха-театре, понял, что актерство — это не мое, мне ближе на сцену смотреть со стороны, и уехал в Москву учиться в ГИТИСе. Мои однокурсники ныне — ведущие артисты Саха-театра.

— Вы не первый артист, который уходит в режиссеры. Почему вы решили, что режиссура — это ваше?

— Когда мы были студентами, нам давали задания сделать этюд, и так получилось, что их ставил как раз я.

Помню, как наши преподаватели попросили сделать этюд на тему «Родительский день». Я не понял: у нас, якутов, нет такого в обычае — приходить на кладбище к могилам родителей. В этом году у нас отмечали праздник, посвященный 125-летию со дня рождения сказителя олонхо Сергея Афанасьевича Зверева, на котором мы показывали спектакль: я, конечно, проехал и к родным могилам.

А тогда мне все объяснили — и я попробовал сделать этюд. После показа педагоги спросили: «Кто это сделал?» Когда им ответили, преподаватели подошли и молча пожали мне руку.

Самое странное, что когда я поступил учиться к Марку Захарову, первое задание было тем же самым.

— Каким вы помните Марка Анатольевича?

— Я научился у него самоиронии: по отношению к жизни, к себе. А еще за все время моей учебы он не повысил голос ни на одного студента. Наоборот, начинал говорить тише — и это было страшнее.

Я запомнил, как показал ему первое задание: он сидел тихо, а потом хлопнул в ладоши: «Оп, муха!» Так образно Марк Анатольевич показал, как происходит смена режимов, резкий переход.

Мастер и Маргарита живут в Якутске

— Каким, по-вашему, должен быть репертуар национального театра?

— В национальном театре, в первую очередь, надо играть на своем родном языке. К сожалению, есть регионы, где язык умирает, где в национальном театре играют на русском. Мне говорят, что иначе не ходят в театр зрители, а билеты надо продавать.

Ставить можно и нужно все — мировую, национальную классику, русскую — только на своем языке: это три театральных столпа. Ведь таким репертуаром ты обогащаешь свой язык.

Директора идут на поводу у зрителя. На переводные пьесы, какими бы они ни были, якутский зритель не идет, он идет на свою классику, на своих авторов.

Я пытаюсь найти компромисс: недавно делал «Мастера и Маргариту» на якутском языке и перенес место действия в Якутск. При этом к нам пришел и русский зритель.

У нас в этом смысле все правильно: мы как-то законсервировались — в хорошем плане.

— Про ваш «Вишневый сад» критик Олег Лоевский сказал, что это взгляд на чеховский сюжет язычника. Как совместить язычество и Чехова?

— История была такая: меня пригласили в казахский театр, чтобы поставить Чехова, у меня уже был опыт. Не очень хороший. Я от многих слышал, что Чехов — драматург капризный, особенно для национальных театров.

Когда азиаты в европейских костюмах пытаются изобразить дворян — это выглядит смешно. И я подумал: а почему я не могу перенести действие в Казахстан? Пришло название — «Шие», что значит «вишня». У меня там резали барана, в персонажах была казахская княжна...

Причем все это совпало с тем, что в Казахстан приехали китайцы и активно начали скупать земли. Мой спектакль тогда очень сильно выстрелил.

— А как вообще вы определяете, каким взглядом на что смотреть, какой подход выбрать?

— Я смотрю материал и углубляюсь в него. Когда приезжаю в другие республики, то всегда иду в музеи, выставочные комплексы. Пытаюсь войти в это культурное пространство. Если я буду работать с каким-то народом, мне надо знать его культуру, менталитет.

Хожу на местные кладбища — там тоже есть своя культура. Иногда, что приятно, мне говорят: «Как ты все так прочувствовал? Ты же чужой, ты другой». Ну вот у меня есть такой маленький секрет.

— От замысла к воплощению — длинный, трудный путь. Что теряется на этом пути?

— Я ставил очень много, но для меня не очень важен результат как для художника. Для меня интересен путь, который надо пройти с людьми, которые идут рядом со мной.

Мне нравится индийская поговорка: «Не иди передо мной — может быть, я не хочу идти за тобой, не иди за мной — может быть, я не хочу, чтобы ты шел за мной, иди рядом со мной — и мы пройдем этот путь вместе».

И замечательно было бы, чтобы в конце пути осталось хорошее впечатление друг о друге. Мне кажется, именно это самое важное, а не то, получился спектакль или нет, ведь спектакли умирают, а человеческие творческие отношения остаются.

Якутский Тарантино

— Нынче пишут о феномене якутского кино: после Москвы и Петербурга Якутия по объемам кинопроизводства — на третьем месте. А вас и вовсе считают родоначальником якутского независимого кино как автора фильма «Любовь моя». В чем же феномен?

— В армии нас спрашивают: «Ты якут?» — «Якут». И тебя сразу делают писарем: почему-то считалось, что у нас красивый почерк. Школа, что ли, у нас такая была...

Может быть, в какой-то момент мы поняли, что у нас есть талант снимать кино? Что это нам дано так же, как красивый почерк?

Я как-то понял, что в больших регионах кино снимают, чтобы денег заработать, а у нас это делают, чтобы рассказать какую-то историю — денег у нас нет.

Правда, сейчас появилось много продюсеров, которые хотят заработать — и первоначальный дух немного уходит, но энтузиасты, особенно молодые, еще остались.

Один из режиссеров сказал: «Мне не нравится слово «профессионал», мне нравится слово «любитель». Так у нас все и начиналось — мы были любителями. От слова «любить».

— Вас называют якутским Тарантино, согласны с этим определением?

— Меня так один из журналистов назвал. К творчеству Тарантино я отношусь хорошо, но похожим на него быть не хочу: это все-таки рекламный ход. Быть может, так меня окрестили потому, что у нас есть общий прием: смешение жанров. Его фильм может начаться как боевик, потом превратиться в ужас — мне тоже приглянулся такой микс.

— Как в вашей жизни появилась «Калина красная»?

— Я прочитал киноповесть, и она мне очень понравилась. Больше, чем кинофильм. Я почему-то подумал, что это надо делать в театре.

Был у меня и опыт: постановка по фильму Бергмана «Вечер шутов».

Конечно, был страх, что будут сравнивать с кинофильмом, с работой Василия Шукшина — с его харизмой, его личной болью.

Но я сказал: «Ребята, пусть он будет, но мы не копируем фильм и не будем пытаться перепрыгнуть через него. Давайте просто делать все по-человечески: чтоб была душа, была боль. Попробуем рассказать эту историю».

Появился Дмитрий Гирев, человек, влюбленный в творчество Шукшина. И вокруг него мы собрали спектакль.

— Зажигаете ли вы свечу надежды в финале? Он такой горький, пронзительный.

— Думаю, что у нас Егор спас свою душу. У нас в спектакле он идет на смерть, как жертвенный агнец на заклание: искупая все, что он сделал.

— Вы живете и работаете в Якутии и в Санкт-Петербурге. Что для вас оба эти места?

— В Петербурге у меня живут жена с детьми. В Якутии — родители, они в возрасте, я за ними смотрю. Ну а я — вечный Одиссей: меня ждут, а я иду.

И чем дальше Одиссей уходил из дома, тем ближе он становился к своим родным людям...

— Вы поставили «В ночь лунного затмения» Мустая Карима в Стерлитамакском башкирском театре. Расскажите немного об этой работе.

— Я играл в спектакле, но не в Башкирии — в Якутии, когда был студентом. Меня пригласили в Стерлитамак и ждали, что я приду и сделаю что-то фантасмагорическое. В Башкирии я тоже много где походил, на гору Торатау поднимался...

Встретился и с дочерью Мустая Карима Альфией.

Мы с ней очень душевно поговорили, и она попросила: «Сереженька, пожалуйста, не надо ничего переворачивать. Ты же меня понял?» Потом она меня поблагодарила за то, что я очень уважительно отнесся к тексту ее отца: постановка была академической. Молодежи это не слишком зашло: видимо, ждали, что я что-то необычное, непредсказуемое сделаю, с какого-то другого ракурса посмотрю. А мне наоборот — понравилось: я всей душой почувствовал текст этого великого человека.