«Золотое место»

На территории одного из пионерских лагерей жила моя одноклассница Вера, с которой мы облазили ближайшие окрестности, бегая до железнодорожной станции Воронки и на Висячий камень. Но особенно нас интересовали чекистские дачи. Охрана была только возле ворот, а если обойти территорию с противоположной стороны и подлезть под колючую проволоку, можно оказаться на лужайке, возле деревянной сцены, где играли дачные дети. Из взрослых на нас никто не обращал внимания, и мы пользовались полной свободой: прыгали через скакалку, играли в мяч, разыгрывали представление на сцене или просто плескались в студеной воде местного родничка.

На территории, вытянутой с севера на юг, где росли высокие сосны, дубы, березы, располагалось 10 — 12 небольших домиков и один двухэтажный с балконом. Рядом с домами были небольшие огороды, росли яблони, кусты малины и смородины. Ближе к осени прямо на открытом воздухе хозяйки варили варенье. Аромат перебивал запахи цветов, крапивы, свежескошенного сена. Местные ребята щедро делились с нами, «пришлыми», хлебом со свежим вареньем. Иногда хлеб мазали густой сметаной или мороженым.

Мода на дачную жизнь возникла в XIX веке, когда обеспеченные горожане стали переезжать на лето за город. Уфимские «Воронки» — красивейшее место на крутом косогоре. Именно здесь построил свою летнюю резиденцию купец Мартемьян Степанович Васильев, назвав ее «Золотое место». А у него снимал двухэтажный дом другой купец, Илья Платонович Алексеев, со своим большим семейством. Здесь же под прикрытием веселых гостеваний и ухаживаний за его старшими дочерьми устраивали свои собрания революционеры. Рядом в маленьком домике под песни и игру на гитаре специалисты мастерили бомбы. Общую картину происходящего дополняла величественная красота природы. Участница тех «посиделок» Татьяна Александровна Евфорицкая вспоминала: «Уфа вся мерцала золотыми огнями по реке Белой, она тогда была полноводной, часто ходили грузовые, пассажирские пароходы, проезжая мимо, гудками приветствовали нас, так как мы, стоя на балконе второго этажа, махали им платками».

В советское время с 1931 года дачи Васильева стали домом отдыха, а строения за парком им. Гафури (ныне там конюшни) и южнее — до современной Уфимской нефтегазовой компании «Газпромтрансгаз» вошли в зону санатория для представителей правоохранительных органов. В конце зимы 1932 года в дачном доме с мезонином поселили гостей из Москвы. Одним из них был известный писатель, автор романа «Разгром» Александр Фадеев. Он приехал в Уфу для участия в республиканском съезде писателей Башкирии. В «Золотом месте» Фадеев продолжал работу над романом «Последний из удэге». Своей матери он сообщал: «Сейчас я много пишу, и настроение у меня хорошее и ровное. Здесь есть лыжи и верховые лошади, пью кумыс, часто бываю на воздухе. Мой адрес: Уфа, ГПУ, Погребинскому (полномочный представитель ОГПУ при СНК СССР по БАССР — авт.) для Фадеева». Рубленный домик самого М. С. Погребинского находился на другой стороне живописного оврага, через который был перекинут дощатый мостик.

О событиях послевоенных лет, происходивших на дачах КГБ-МВД, рассказала в середине 80-х Галия-апа, соседка моей знакомой по саду в Дудкино. Представители НКВД частенько старались набирать себе кадры из детских домов; юноши привлекались к оперативной работе, девушки в качестве обслуживающего персонала.

В 1949 году Галия Кадырова оканчивала ремесленное училище, когда ее пригласили в кабинет ком-сорга. Там сидел мужчина в штатском с каким-то усталым, почти равнодушным выражением лица. Он расспросил Галию о ее родственниках и теперешнем материальном положении. Узнав, что девушка совершенно одинокая и полностью находится на государственном обеспечении, мужчина усмехнулся и полувопросительно заметил: «Значит, небольшой приработок тебе не помешает?»

Несколько дней ровно в 17.30 за Галией заезжал небольшой автобус, где уже сидело несколько мужчин; иногда с ними были их жены и дети. Потом Галие объяснили, что теперь она сама найдет дорогу, как там выражались, «к объекту», и девушка, дрожа от страха, пробегала через лес, не чуя своих ног. Ее усердие, а главное, умение молчать, оценили. Уже работая на стройке маляром-штукатуром, она продолжала «калымить» на дачах.

Судя по рассказам Кадыровой, помимо барских «хором», где квартировало начальство, были построены еще несколько небольших коттеджей на две-три семьи. Обстановка в них — совершенно аскетическая, из мебели только самое необходимое, и лишь в доме с мезонином в комнатах стояли цветы в кадках, имелись ковры, напольные вазы, красивая посуда, тонкое кружевное постельное белье и в каждой комнате — радиоприемник.

Как-то, закончив уборку, Галия спешила переодеться и идти домой. Неожиданно к ней в закуток, где хранился всякий хозяйственный инвентарь, заглянул Володя — главный из охраны объекта. «Сможешь на стол накрыть?» — спросил он, бесцеремонно с ухмылкой разглядывая заштопанную кофточку Галии. «Могу, коль надо». Из провизии, сваленной на столе, были колбаса, сыр, конфеты, рыбные консервы, несколько банок домашнего варенья, деревенская сметана в кастрюльке, соленые огурцы, хлеб и ящик водки.

Володя сел верхом на скрипучий стул, закурил, лениво наблюдая, как девушка аккуратно раскладывала продукты в вазочки, тарелки, салатницы. Во дворе послышались грубые голоса, смех. Володя быстро затушил окурок о подошву сапога и шикнул на Галию: «Кончай канитель!» Единственное, что осталось сделать — нарезать хлеб. Не мешкая, девушка сняла со стены овальное расписное блюдо и острым ножом, словно арбуз, разрезала душистый каравай на тонкие кусочки. «Это кто у нас тут хозяйничает?» Галия обернулась. В дверях, слегка покачиваясь, стоял высокий, широколицый шатен с вьющимися, как у артиста, волосами. «Товарищ полковник, это... не обращайте внимания! Прислуга это...»

Все прибывшие были в штатском, но их военная выправка подсказывала девушке, что перед нею хозяева объекта, и она смутилась. Шатен смотрел прямо в глаза Галии, как змея, гипнотизирующая жертву. Затем он подошел ближе, присел на край дивана, налил половину граненого стакана водки, залпом выпил и налил еще: «Пей! Заслужила!» Бедная Золушка с мольбой посмотрела на окружающих, но их лица остались непроницаемыми.

Очнулась Галия ранним утром в маленькой спальне под гогот пирующих в соседней комнате. Испугавшись, что опоздает на работу, девушка торопливо оделась и попыталась незаметно прошмыгнуть к выходу. Но беглянку заметили. Шатен схватил ее в охапку и посадил рядом с собой на подлокотник кресла. «Какова ундина?!» Девушка стыдливо прятала свое лицо, прикрываясь длинными, густыми волосами. «Не бойся, отвезут тебя домой, как комиссаршу, на авто!»

— «Хозяин» небрежно приподнял ее бледный подбородок и тут же брезгливо оттолкнул от себя.

В общежитии Галия упала лицом в подушку и так пролежала в каком-то оцепенении, пока не зазвонил будильник. В своей старенькой сумке она обнаружила две банки консервов и горсть карамелек.

Если следовать хронике, на территории пионерского лагеря в 80-е годы размещался летний детсадовский дом отдыха, а маленький островок скромных дач КГБ-МВД просуществовал до начала 90-х. Более четверти века тому назад исчезли с лица земли последние коттеджи. Дольше всех продержался дом с мезонином купца Васильева. Когда вокруг уже рыли котлованы под новые высотки (ныне это ул. Блюхера, жилой массив «Зеленый берег»), старая дача еще доживала свои последние дни. Я стояла на зыбком, покосившемся балкончике, смотрела на Белую и среди грохота работающих экскаваторов пыталась услышать пение птиц и протяжные гудки теплоходов.

Время меняет и людей, и города, и природу. Обмелела река, и не ходят по ней теплоходы, знаменитый некогда Висячий камень уже давно превратился в обычную скалу, завален мусором родник, на месте бревенчатых, с уютными мезонинами и флигелями дач выросли новые современные дома. А в Москве живет и работает военный врач, родившийся весной 1950 года в Уфе, Камиль Иосифович Кадыров.

Когда я поинтересовалась у Галии-апы, почему она дала такое отчество сыну, она ответила как истинная дочь своего времени: «У нас тогда один отец был...»