Романтики

Стройка не эпохальная — без «багульника» и «сосен в небо», но молодежь все равно рвется за романтикой, что бабочки на костер. Едут в основном ребята и девчонки, не устроившиеся дома, но жизни уже хватанувшие. Таких еще завлекает призрачная перспектива своего угла, завидных денег и богатого выбора ровесников, еще не пуганых ЗАГСом. Но это мечты скорее женские.

Замзав наш сошел в областном центре подписать в тамошнем обкоме какие-то бумаги, буркнув, что объявится через денек, а мы постучали дальше.

Пацаны, несмотря на запрет, конечно, набрали в дорогу водки, основательно надрались и в первую же ночь с половиной девчонок подробно познакомились. Вторая половина, менее искушенная, жалась к нам с инструктором, будто к родителям единородным, хотя мы ненамного их старше.

Это другой контингент — впервые оторвавшиеся от защиты и уюта. Страшно. Как там? Что за люди? Какие условия? Инструктор-профессионал как мог успокаивал, рисуя картинки одна другой краше. Но девчонки все равно набивались в штабное купе и наперебой говорили, говорили, говорили. Выговаривались. Заговаривали неведомое. Эта не поступила, полгода промыкалась по общагам и знакомым, а в родную деревню возвращаться стыдно. У другой — брату загорелось жениться, в двухкомнатной впятером невмоготу, искать судьбу поехала. Почему-то особенно было жалко девчушку со странным для сибирской стройки именем Оксана. Несколько коротковатая, с круглым лицом и большими на нем глазами, она, бедная, казалось, вся тряслась от боязни неизвестного. У нее был парень, но месяц назад, в октябре, бросил, изменил ей с подругой, а с родителями она поругалась сама, вот в запале и решила уехать далеко-далеко, «начать жизнь сначала».

Да, видно, не раз уже пожалела.

…Девчонок и пацанов поселили в одной общаге, но в разных крылах, перекрыв сообщение хиленькими дверьми. Инструктор окопался где-то отдельно, меня же, по причине переполненности общежития, хромой комендант отвел в недостроенную пятиэтажку, два подъезда которой были почти готовы и потому использовались в таких экстренных случаях как гостиница. Он выделил прессе аж целую однушку с шестью железными кроватями, сказав, что отопления здесь пока нет, воды, соответственно, тоже, зато есть мощный обогреватель типа «козел» и куча одеял-матрацев, хоть все собирай. Спать, впрочем, все равно пришлось не раздеваясь. Зато отдельно.

Наутро девчонки, едва завидев, обступили меня в общаге и, опасливо озираясь, стали жаловаться. В первую же «ударно-комсомольскую» ночь им показали, «кто в доме хозяин». Контуженные взрывным количеством алкоголя снаружи и тестостерона внутри, и свои, и местные мужики лезли «к бабам» кто какими путями мог, ломились во все окна и двери. В одной комнате девчонки столько за ночь натерпелись, что до сих пор сидят, плачут и просятся домой, несмотря на все неустойки и прочие кары небесные, которые им были обещаны еще в Уфе на случай дезертирства «с поля брани». А инструктора они со вчера не видели.

Что я мог? Я пошел и прочитал возмущенную нотацию коменданту, этому хромающему пенсионеру по инвалидности. Я понимал, что один он ничего не может сделать со стаей жаждущих понятно чего самцов — здесь бы пост милиции или хотя бы дружинников. Но тогда это не было принято. Хотя все равно поорал. Несильно. Все-таки я был ему немножко обязан.

В конце концов, не я за людской состав отвечаю. Моя задача — писать. Показывать, так сказать, ширь, глубь и размах свершений. Вот сегодня приезжает замзав, пусть и разбирается со своими отказниками.

Замзав приехал, выслушал возмущения и претензии, в том числе и ту, что на всю женскую половину ни одного телевизора, успокоил, пообещал разобраться, поклялся, что телевизор будет, и уехал.

А вечером замзав с инструктором позвали меня в гости. Неплохо устроились. В трехкомнатной только что сданной квартире со всеми удобствами. И повод был замечательный. Времени зря не теряя, они только что подписали с генподрядчиком акт приема-сдачи рабсилы в количестве сорока душ. А значит, теперь за них не отвечают, а вся ответственность лежит на принимающей стороне. Свобода! Грех не отметить.

Надо сказать, в дни приема новичков в конкретных ударных населенных пунктах обычно вводится сухой закон, и, по идее, алкоголя в том городке где-то с месяц вообще не должно быть. Но это по идее. На практике же в одном из железнодорожных тупиков стояли несколько вагонов с дешевым кавказским портвейном, откуда люди древней торговой национальности круглосуточно вели его продажу, и весь город об этом знал.

Загрузились и мы. С запасом. Потому что назавтра приезжает отряд из Молдавии, и они уже договорились, что нескольких девчонок подселят к ним, в трехкомнатную. «Со своими-то опасно, а с чужими можно. Так что какой тебе резон уезжать завтра? — увещевали старшие товарищи. — Оставайся!». «Не могу, — мужественно боролся я с соблазном. — Командировка всего три дня, материал в номер сдавать, а я еще с бригадиром каменщиков, нашим, из Ишимбая, не встречался. На завтра договорились».

И тогда меня стали учить жизни, открывая по пути все ее заветные секреты. «Да мы тебя перед редактором отмажем! Да нас, между прочим, в Уфе не меньше твоего ждут. Даже больше. Потому что мы им деньги везем, и деньги — ого-го. Премию офигенную! Ты знаешь, сколько здесь любой из сорока человек стоит? Не знаешь. Каждого ведь надо найти, уговорить, экипировать, довезти до места, да чтобы без чэпэ, чтобы не изнасиловали кого, ножом не пырнули, чтоб с поезда не спрыгнул, не отстал. Каждый — это деньги! И они нам за них платят. Поголовно. Мы — поставщики, они — покупатели. Да, товар! Товар — деньги — товар. И все они должны вложенное в них отработать. Тот же телевизор сколько стоит?! А проезд? А форма? Ботинки, брюки, куртка, рубашка, галстук… Тебе, кстати, комплект не нужен? У меня дома одних ботинок пар двенадцать скопилось…»

В общем, хорошо посидели, душевно. В свой однокомнатный морозильник я, конечно, спать не пошел, остался в тепле.

А поутру меня мои комсомольские товарищи к бригадиру каменщиков… не пустили. Аргументация — убийственная: вместе пили, вместе и опохмеляться будем! «Так мне ж надо! Я договаривался. Вы ж свою работу сделали, а я еще нет!». — «Ни фига! Или вместе, или никак!». Я кипятился и доказывал, что они мне не указ, а если и начальство, то так себе... Сошлись на том, что на интервью идем втроем, но они, как фигуры бесполезные, должны сидеть в сторонке и молчать. Так и сидели. После продолжили.

И чего привязались? Только потом в разговоре промелькнуло: «Ага, чтобы ты нас в Уфе с потрохами сдал?».

Меня, выходит, попросту боялись как невольного свидетеля ими же организованного «компромата».

…Чтобы комсомольские соратники опять не придумали чего-нибудь оригинального — на этот раз с моим отъездом, третью ночь я провел «у себя дома», в пятиэтажке. Зато на утро встал бодрым и вернулся с ударной благополучно. Но отписался как-то дежурно.

…А месяца через полтора в редакции объявилась… та самая Оксана. Сбежала. Дождалась первой зарплаты, всплакнула над суммой, заняла еще столько же у подружек и сбежала. Потому что «жить там стало уже невозможно». Каждая озабоченная пьянь лезет вечерами на балкон, тарабанит по ночам в дверь, а не откроешь — выламывают, бьют окна, так что приходится затыкать дыры одеялами и подушками. Некоторых девочек просто объявляют своими и заставляют с ними жить. Остаются на ночь в комнатах, и никто их оттуда не выгонит. Вернуться хоть сейчас готовы многие. Они просят им помочь: чтобы не наказывали строго как сбежавших…

Ну что? Показывать с такой стороны ударные стройки, а тем более работу комсомола было, мягко говоря, не принято. Я просто позвонил им, начальникам-соратникам, и обрисовал ситуацию. Они успокоили: во-первых, мы за них уже не отвечаем. Во-вторых, текучесть кадров у нас где-то процентов 25 — 30. Это в допуске. Вот у молдаван, скажем, до 50 доходит. В первый же год примерно половина девушек уезжает. Вторая половина остается, но, как правило, в статусе матерей-одиночек. Кстати, зря ты тогда отказался… И потом, это не типично. На больших стройках обычно и порядка больше. Вот мы сейчас крупный отряд на КАТЭК собираем, хочешь — давай с нами. Посодействуем.

Видимо, в благодарность за то, что не «заложил».

Впрочем, не знаю: кому-то это действительно «компромат», а кому — вся жизнь такая.

Смотря как взглянуть на нее. На романтику.

…Кстати, телевизор в общагу так и не привезли.