Судьба уфимского «барабанщика»

В 42-м война гремела по стране. В наш город, находившийся далеко за линией фронта, в массовом порядке прибывали эвакуированные. Их расселяли по квартирам местных жителей. Так в соседнем доме оказалась семья Женьки Вильшановского: отчим, мать Женьки и он сам. Ленинградцы, они с начала войны выехали в Рыбинск, а потом в Уфу. Улица Цюрупы тогда была сплошь застроена добротными дореволюционными домами. Номер 68 и номер 68а образовывали одну усадьбу с некогда общим двором, теперь разгороженным хлипким забором.

Неудивительно, что мальчишки быстро сдружились, хотя Женька и был старше Игоря года на три-четыре.

Отчим его работал на моторном заводе в Черниковске, где занимал какую-то небольшую начальственную должность. Мать оставалась дома, вела хозяйство, каждый день ходила на базар. Красивая, хорошо одетая женщина, она резко выделялась среди соседок по дому. Богатые шубы и щегольские ботики зимой, модные крепдешиновые платья летом, всегда аккуратная прическа. На общей кухне возле огромной дровяной плиты или на просторном дворовом крыльце, где женская половина жильцов собиралась по вечерам, она предпочитала помалкивать, но иногда высказывалась на тему о неизбежной победе Германии и долгожданном новом порядке. Зато ее супруг в разговоры не вступал, соседей сторонился.

Внешностью обладал вовсе заурядной, ничем не запоминающейся. И странное дело: взгляд его был на удивление маловыразительным, как бы отсутствующим.

Они занимали самую большую комнату бывшего барского особняка с отдельным входом через маленький коридорчик и дверью на задний двор. Когда наступило лето, Женька перебрался ночевать в дровяник, на вольный воздух.

С Игорьком, который и подсказал своему приятелю такой удобный вариант ночлега, они вели по ночам долгие беседы шепотом, обсуждали мальчишеские дела, обдумывали крутые технические самоделки. Женька частенько жаловался, что ему постоянно хочется есть, а мать каждый день супы с мясом варит, а ему не наливает и кастрюлю где-то прячет.

Так что утречком, как только мать уходила на базар, два друга пускались на поиски. Кастрюля находилась иной раз в самых неожиданных местах, то в чулане, заставленная банками и коробками, то в подполе за бочкой. Тогда Женька осторожно вылавливал куски мяса и торопливо ел с виноватым видом: знал, что попадет, но голод брал свое. А однажды они никак не могли найти вожделенную кастрюлю. «Ну где она может быть?» — сказал Игорек, поднял в раздумье глаза к потолку и вдруг увидел ее высоко на матице.

Отчим при этом вроде ночевал на заводе, но супы варились ежедневно. Для кого? Похоже, он все-таки появлялся под покровом ночной темноты и незамеченным проникал в дом.

И вот однажды Женька и Игорек явились утром в комнату, но на пороге их остановил милиционер с винтовкой. Сюда, мол, нельзя, идет обыск. «Да я тут живу», — запротестовал Женька. Милиционер сделал вид, что не видит мальчишек, и Женька, а за ним и Игорь просочились в комнату и застыли за спинами понятых.
Отчим сидел на стуле с отсутствующим взглядом, мать стояла у окна, прижав руки к груди, кусая губы. За столом человек с тремя кубиками в петлицах вел протокол обыска. Двое в штатском тщательно перетряхивали домашний скарб.

Однако ничего предосудительного не обнаруживалось, отчим отделывался отрицательными ответами: «нет», «не был», «не знаю». И вдруг, когда дело дошло до подоконника, оказалось, что там устроен тайник, где хранилось несколько паспортов на разные фамилии, пистолет, патроны и внушительная пачка денег. Прозвучало слово «шпионаж». Мать охнула и закрыла глаза, понятые зашушукались, отчим окончательно замолк.

Его увели под конвоем. Вечером мать рыдала на кухне и все повторяла, что немцы скоро будут и наведут порядок. Язык мой — враг мой. С подачи бдительных соседей за ней пришли на следующий день. Больше их не видели.

Женька остался один. В школе занятий по летнему времени не было, и никто не спохватился, не побеспокоился. Соседи (надо думать, они и сообщили куда следует о неосторожных высказываниях Женькиной матери) быстренько выселили его в ванную, которой давно никто не пользовался. Там мальчик и спал на дне чугунной посудины, подстелив кучку тряпья. Рядом стояла тумбочка и колченогий табурет — вот и вся обстановка.

Роскошные шубы и украшения матери были семейством соседей проданы, какие-то копейки они отдали Женьке. Возникать и требовать справедливости он просто-напросто боялся.

Что раньше не ел досыта, так теперь стало совсем худо. Бабушка Игоря втихомолку жалела Женьку и, когда ее внучок выбегал во двор с куском хлеба, отрезала ему побольше, зная, что он поделится с приятелем.

Продуктовые карточки Женька, как ни странно, получал, и когда на сахарные карточки выдавали конфеты-тянучки, он, бывало, садился на перекрестке и, углядев сердобольную на вид тетеньку, заводил жалобным голосом: «Купите конфетку — рубль штучка, пара пя-я-ять!» Тут приходил черед выступать Игорьку. Он подбегал к тетеньке и жарким шепотом говорил: «Совсем один остался, ни отца, ни матери!». Чаще всего тетеньки конфет не брали, но денежкой делились. То морковки Женька надергает, то кислых яблок натрясет в чужом саду-огороде. Тем и кормился. О супах с мясом пришлось забыть.

Так продолжалось почти до осени. В последние дни августа Женька решил совершить набег на огородик через два дома за капустой. Хорошие кочаны уродились, кругленькие, тугие. Он прихватил старую наволочку и отправился на промысел. Но хозяйка огорода засекла потраву и с криком выбежала из дома. Женька пустился наутек, шмыгнул в дверь и забился в своей конурке.Тетка взяла за компанию товарку и разыскала воришку:

— Где капуста? Куда дел, безобразник? Ишь, чего учудил!

Женька не на шутку перепугался и стал вытряхивать добычу из тумбочки:

— Вот, возьмите.

Игорь, услышав шум и кутерьму, явился на выручку. По отработанному сценарию он затянул:

— Один остался, ни отца, ни матери.

Тетки, уже приготовившись хватать и тащить вора на правеж, призадумались.

— Ну ладно, малый, капусту-то отдай.

В тот же день они переговорили с участковым, и он посодействовал в устройстве Женьки в школу фабрично-заводского ученичества (ФЗУ) при Уфимском паровозоремонтном заводе на казенный кошт. Женька стал учиться на слесаря.

Детство кончилось. Как-то он появился во дворе возмужавший, поправившийся, в черной суконной шинели с молоточками в уголках воротника. Не Женька, а Евгений Вильшановский — знай наших! В этом ладном подростке трудно было узнать прежнего затюканного мальчишку.

Но участковый, как выяснилось, помнил о своем подопечном. Мало того, он разослал множество запросов, пытаясь найти его родного отца. И Вильшановский-старший нашелся. Он сделал вызов сыну в Ленинград, и Женя, довольный, радостный, пришел к Игорю прощаться.

— Ну, бывай. Писать не обещаю. Не умею.

Это была последняя встреча. Через несколько лет Игорь узнал окольным путем, что у Жени все хорошо, он работает и учится, живет вместе с отцом.

Судьба уфимского «барабанщика» сложилась лучше, чем у героя повести Гайдара. Женя не попал в дурную компанию, не стал промышлять воровством, счастливо обрел отца. Ему встретились отзывчивые люди: друг Игорек и его бабушка, тетки-огородницы, хлопотавшие за чужого ребенка, участковый, два года кряду писавший письма во все концы страны.

В интернете опубликованы снимки уфимских предприятий — стратегических объектов, сделанные в годы Великой Отечественной войны вражескими самолетами-разведчиками. И если верно предположение о наличии в городе шпионской сети германской разведки, то отчим Жени Вильшановского вполне мог быть одним из ее секретных сотрудников.

На снимке из недавно выпущенного фотоальбома «Старая Уфа-2» Игорь Михайлович определил свой дом на улице Цюрупы между улицами Кирова и Чернышевского. Те же три окна на улицу, резные наличники, высокая крыша. Снимок сделан в 1950-х, но дом вполне узнаваем.