Мажит Нартайлаков: Не путайте халатность с ошибкой

Помните, разговор героев в известной всей стране «Иронии судьбы» о профессиях? Доктор Женя Лукашин говорит, что «он представитель самой консервативной профессии, иметь в ней свое мнение довольно опасно: вдруг оно окажется ошибочным? А ошибки врачей обходятся слишком дорого...»

Герой нашего интервью — известный в Башкирии хирург Республиканской клинической больницы имени Куватова, профессор БГМУ Мажит Нартайлаков в отличие от своего экранного коллеги уверен: даже под угрозой ошибки врач обязан действовать незамедлительно: и мнение высказывать, и решение принимать, и брать на себя ответственность. Такую уж профессию он выбрал.

Случайность не есть преднамеренность

— Мажит Ахметович, в последнее время в СМИ все чаще появляются сообщения о некомпетентности врачей, приводящей к увечью или смерти больных. Они вызывают огромный резонанс, по сути общество разделилось на два противоборствующих лагеря: медиков и пациентов. У врачей конечно особая миссия, но ведь они тоже живые люди. Как вы считаете, врач имеет право на ошибку?

— Никто не имеет такого права, в том числе и врачи. Но жизнь невозможно запрограммировать по нашему желанию до малейших мелочей, поэтому ошибки все-таки происходят.

— А если в результате неверных действий доктора больной становится инвалидом или, того хуже, погибает?

— Безусловно, это трагедия. Но! Даже если случилось подобное, нельзя огульно, без разбора ситуации внутри ведомства, без заключения следственных органов винить врачей в непрофессионализме или бездушии, как это делают сейчас средства массовой информации. Нельзя путать ошибку с халатностью, как случайность с преднамеренностью. Если доктор действительно виновен, его надо наказать. Но только после того, как в этом разберутся и вынесут решение компетентные органы. Такие случаи бывают, но их единицы. Поверьте, что ни один хирург не идет на операцию с мыслью навредить больному.

— Что может стать причиной врачебной ошибки?

— Все что угодно: неточный диагноз, боязнь сделать больному хуже, когда приходится значительно увеличивать операционный риск — удалять больше, чем запланировано перед операцией, обыкновенная физическая усталость, психологический тормоз и даже страх ошибиться. Ведь на кону здоровье и жизнь.

— Вы говорите о неточной диагностике. Разве хирург не идет на операцию, точно зная, что происходит в организме пациента?

— Ни один самый продвинутый аппарат, включая КТ и МРТ, не может дать стопроцентной диагностики. Поэтому никогда не знаешь, сколько точно продлится операция: два-три часа или двое-втрое дольше. Намеченный заранее сценарий приходится иногда менять на ходу, уже за столом. Принимать в считаные секунды единственно верное решение, брать на себя ответственность. И так изо дня в день. Поэтому случаи огульного обвинения врачей очень ощутимо бьют по престижу профессии. Многие, особенно начинающие хирурги, уже боятся делать обычные диагностические манипуляции пациентам. Некоторые вообще уходят из хирургии, чтобы обезопасить себя.

— Есть ли какая-то защита на непредвиденный случай у самих врачей?

— Конечно, но только узкоспециальная. У нас, например, этими вопросами занимается Ассоциация хирургов РБ, в составе которой действует третейский суд.

— Получается спасение утопающих — дело рук самих утопающих. А государственная система страховки врачей. Есть такая?

— Пока нет, хотя она безусловно нужна. И не только для врачей, но и для пациентов тоже.

Шанс для безнадёжных

— Говорят, у каждого хирурга есть свое маленькое кладбище. А у вас?

— Есть, конечно, и совсем не маленькое.

— Почему умирали ваши пациенты?

— Потому что брался за заведомо безнадежных больных, от которых все отказались.

— Ради чего?

— Чтобы дать последний шанс на спасение. И я, и пациенты знали, что впереди может быть печальный исход. Они подписывали все необходимые бумаги и ложились на операцию.

— Тяжело было в таких ситуациях браться за скальпель?

— Это не совсем точное слово для описания моих ощущений. Но я должен был делать это. Врач до последнего обязан быть с больным.

— Случались ли во время таких операций чудеса?

— И не раз, и не два. Вот, например, одна из совсем недавних, как вы говорите, чудесных историй. К нам попал 42-летний мужчина с альвеококкозом печени — тяжелым паразитарным заболеванием. Пациент был в крайне запущенном состоянии: поражена вся левая и часть правой доли печени. Убирать столь обширный участок было бесперспективно, поэтому мужчину сначала внесли в список нерезектабельных больных, а потом перевели в лист ожидания на трансплантацию. Спасти его мог только донорский орган. Однако, учитывая, как медленно длится очередь на пересадку печени, молодой еще мужчина был обречен. И тогда я предложил ему попробовать прооперироваться, но без всяких шансов. Он согласился, ведь терять было нечего. Удалил практически половину органа, но жизнь спас. А печень постепенно восстановится: она уникальна, единственный орган в нашем организме, способный к регенерации.

— А что это за страшная болезнь — альвеококкоз?

— Тяжелое заболевание, которое передается от диких и живущих рядом с человеком животных: лис, песцов, волков, овец, собак и кошек. Через грязные руки в организм попадают личинки ленточного гельминта, или попросту червя. Они могут поселиться в любом органе, но чаще всего выбирают печень и начинают разрушать ее, подобно самой тяжелой злокачественной опухоли. Кстати, сталкиваться с этим заболеванием приходится все чаще. Если несколько лет назад больные с альвеококкозом попадали к нам раз в год, то теперь их десятки.

— Вот так запросто можно подхватить опасного паразита через грязные руки?

— Именно. И не только его, но целую кучу других болезней. Что касается альвеококкоза, то Башкирия относится к эндемичным регионам, то есть территориям, где оно наиболее распространено.

— Не могу не спросить еще об одной болезни, очень характерной для нашего региона — желчекаменной. Мнения врачей относительно ее лечения расходятся. Одни говорят, что желчный вместе с камнями «надо резать к чертовой матери», другие утверждают: если заболевание не дает о себе знать, лучше не оперироваться. Кто прав?

— Действительно случаев ЖКБ у нас немало, причем многие граждане долгие годы носят камни, даже не подозревая об этом. А ведь это своего рода мина замедленного действия, которая непонятно когда рванет. Однажды камни могут начать двигаться и перекроют желчные протоки, либо образуется гангрена или свищ в желчном пузыре, возникнут другие критические ситуации, которых я насмотрелся предостаточно. Тогда действовать надо будет срочно и радикально. Вместо плановой миниинвазивной или лапароскопической операции с помощью нескольких небольших проколов придется делать большую, полостную. И восстанавливаться после нее человек будет не три-четыре дня, как в первом случае, а гораздо дольше. Даже без учета каких-либо послеоперационных осложнений. Так что вариант лечения ЖКБ только один — хирургический. Никаких других способов выведения камней из желчного пузыря еще не придумали.

На острие скальпеля

— Вы оперируете ежедневно?

— Почти, за исключением тех дней, когда операцию приходится отменять по тем или иным причинам. Вот, например, сегодня это случилось из-за того, что у пациента неожиданно поднялась температура.

— Беретесь только за самые сложные случаи?

— В Республиканской клинической больнице имени Куватова других не бывает. К нам приезжают больные со всей Башкирии, если им не смогли помочь на местах. Четверть всех пациентов — уфимцы, тоже нуждающиеся в высокотехнологичном лечении, несмотря на достаточно высокий уровень столичной медицины. Конечно, из всего этого потока выбираю наиболее тяжелых больных. А если оперируют мои ученики, стараюсь находиться в клинике, чтобы быть под рукой. На всякий случай.

— Много у вас учеников?

— Только защищенных больше полусотни: восемь докторов наук и 45 кандидатов. Среди них министр здравоохранения Анвар Бакиров, ректор БГМУ Валентин Павлов, главный нейрохирург республики, завотделением РКБ Шамиль Сафин и многие-многие другие.

— Ученики, занимающие столь высокие чиновничьи кресла, тоже не бросают хирургию?

— Анвар Бакиров в силу особой загруженности делает операции раз в неделю, он торакальный хирург, специализирующийся на болезнях грудной клетки. Валентин Павлов как учитель и наставник будущих докторов оперирует чаще. Его специализация — урология. Работу главным урологом республики он успешно совмещает с должностью главного уролога ПФО.

— Сколько нужно времени, чтобы подготовить хорошего хирурга?

— Не менее десяти лет. Это особая каста врачей, попадают в которую единицы. Мы живем на острие скальпеля, и многие уходят, не выдерживая напряжения. Хирург не состоится без двух важных качеств: преданности профессии и исключительной трудоспособности, готовности пожертвовать своим отдыхом ради работы. Звучит несколько высокопарно, но это правда. Просто отработать смену и спокойно уйти домой здесь не получится. Хирург работает круглые сутки: проводит обход, оперирует, консультирует, идет смотреть, как оперируют коллеги, много читает, и не только истории болезней. А еще ежедневно работает с бумагами. С внедрением компьютеров нам обещали, что их станет меньше, но получилось, с точностью до наоборот: просто тонем в отчетности. Многие мои молодые коллеги по вечерам так и не доходят до дома: остаются ночевать в отделении. Им так удобнее. Даже небольшие перерывы в работе нежелательны для хирурга, он должен оперировать постоянно, чтобы руки «не забыли». Поэтому в первый день после отпуска лучше не браться за самостоятельные операции, а для начала — ассистировать.

— Были случаи, когда уже после операции понимали: действовать надо было по-другому?

— Не поверите: это происходит после каждой операции. Просыпаешься среди ночи и вспоминаешь каждое свое движение, критически оценивая его, мучаясь от сомнений. А утром приходишь к пациенту в палату, видишь его улыбку и наконец отпускает: я все сделал правильно.

Найти донора

— Мажит Ахметович, сколько времени длилась ваша самая долгая операция?

— Двенадцать часов, это была одна из первых трансплантаций донорской печени. Сейчас мы делаем ежегодно по три таких пересадки. А в этом году благодаря усилиям и руководства клиники, и минздрава республики надеемся пересадить пять печеней от посмертных доноров. Думаю, что в следующем году их будет не меньше. Мы готовы к тому, чтобы делать подобных операций столько, сколько необходимо.

— От чего зависит их количество?

— От федеральных квот, выделяемых региону. Операция эта очень дорогостоящая, со всеми расходами обходится в сумму до одного миллиона рублей. Но даже если будут квоты, а мы не сможем найти для больного донора, пересадка не состоится. Сейчас в листе ожидания состоят 70 пациентов. Операция их уже не спасет — только трансплантация.

— Легко ли подобрать подходящую печень?

— Не так сложно, как другие органы. Для этого на первом этапе достаточно лишь совместимости по группе крови. Затем исследуются и сопоставляются более конкретные параметры, включая обследование на наличие хронических заболеваний и некоторые другие.

— Хорошо помните самую первую трансплантацию печени?

— Такое не забывается. В 2013 году мы пересадили 43-летней женщине, страдающей одной из форм цирроза, печень 29-летнего мужчины, скончавшегося от огнестрельного ранения. Операция, а по сути их было две: одна по изъятию печени, другая — по пересадке, длилась более девяти часов, в ней приняли участие почти 60 специалистов, включая средний и младший персонал. Хирурги провели у погибшего мультиорганный, то есть множественный забор: печени и двух почек. Хотели изъять еще и сердце, но сделать это по ряду причин не удалось. Почки, так же, как и печень, в ту же ночь пересадили двум нуждающимся пациентам: мужчине и женщине. Так что один донор помог спасти жизнь сразу трем пациентам.

Профессия жизни

— Среди врачей особенно много семейных династий. Среди ваших близких тоже были медики?

— Отнюдь. Я родился в семье, очень далекой от медицины. Мои родители — обычные крестьяне, жили в Оренбургской области. Когда я был школьником, тяжело заболел и умер отец. Его смерть потрясла меня. Вот тогда и решил: вырасту и буду лечить людей. Позже мы переехали на родину мамы — в Чекмагушевский район Башкирии. Здесь я окончил среднюю школу. Отсюда уехал поступать в мединститут. А семейная династия Нартайлаковых все-таки получилась: врачом-лаборантом работала моя жена Данира Равилевна — сейчас она на пенсии, врачом ультразвуковой диагностики стала старшая дочь. А вот сыновья и вторая дочь медицину не выбрали намеренно, заметив, что трех докторов для одной семьи вполне достаточно.

— Чем болел ваш отец?

— Заболевание это по сей день продолжает косить людей по всему миру — рак. Хотя сегодня, я уверен, его можно было бы спасти. Ведь возможности современного здравоохранения очень далеко шагнули вперед по сравнению с шестидесятыми-семидесятыми годами. Сегодня та операция, что делали отцу много лет назад, уже из разряда рядовых.

— Сколько лет вы в профессии?

— С какого времени считать. В мединститут я поступил в 1977 году. И почти сразу же начал подрабатывать санитаром в больнице. Мой хирургический стаж составляет 35 лет. Более двадцати лет возглавляю кафедру общей хирургии в Башкирском государственном медицинском университете.

— Ежедневные операции, консультации, преподавание, наука. Как все успеть?

— Планировать каждый день. У меня, например, ежедневник расписан до середины июля. В конце каждого дня подвожу итог: что успел сделать, а что нет. Незавершенные дела переношу на следующий день.

— А расслабляться когда? И как?

— Лично я пишу.

— Разве это не работа?

— Для меня — отдых, который отвлекает от текущих дел.

— О чем пишете?

— Все о том же — о медицине. Опубликовал уже два издания (второе дополненное) историко-художественного романа «Личный лекарь Великого Тамерлана». Мне показалась любопытной судьба простого человека по имени Ходжа, выходца из башкирского народа, который смог приблизиться к самому Тамерлану — знаменитому средневековому полководцу, завоевателю Золотой Орды, и стать его личным лекарем. Интересно было собирать исторические свидетельства о том, как и чем лечились известные люди много веков назад. Вообще довольно увлекательно рыться в архивах, узнавать какие-то новые вещи. Вот, например, от чего пошло название Учалов, знаете? С башкирского «учалы» переводится как «усь алды», или «отомстил». Одна из легенд гласит, что в конце XIV века великий Тамерлан в войне с ханом Золотой Орды Тохтамышем вырезал несколько поддержавших врага кочевников, которые жили в небольшом селе на месте нынешнего города. Впрочем, это только одна из версий. Есть и другие, не менее интересные.

Досье «РБ»

Мажит Нартайлаков родился в 1960 году в селе Габдрафиково Переволоцкого района Оренбургской области. В 1983 году окончил Башкирский государственный мединститут.

Учился в клинической ординатуре при кафедре госпитальной хирургии БГМИ, работал заведующим приемным отделением ГКБ № 6 Уфы.

С 1987 года — на кафедре общей хирургии БГМУ: ассистент, доцент, профессор.
С 1997 года — завкафедрой общей хирургии.
С 1994 по 1997 год работал главным хирургом минздрава РБ.
С 2011 по 2015 год — проректор БГМУ по лечебной работе.

Научные исследования посвящены вопросам хирургической гепатологии, хирургической гастроэнтерологии, хирургических инфекций, торакальной хирургии, трансплантологии. Опубликовал более 600 научных работ в журналах и сборниках международного, федерального и республиканского уровней, издал 12 монографий и семь учебных пособий. Получил 25 патентов на изобретения и 51 удостоверение на рационализаторские предложения. Нартайлаков является хирургом высшей категории, трехкратным обладателем «Золотого скальпеля» за лучшую операцию года в 1996, 2005 и 2014 годах, заслуженным врачом РБ и РФ, заслуженным деятелем науки Башкортостана, лучшим хирургом года РБ (в 2002 году), отличником здравоохранения, член-корреспондентом Российской академии естественных наук, руководителем Башкирского республиканского центра хирургической гепатологии, директором хирургической клиники РКБ имени Куватова, руководителем гепатологического центра на базе клиники БГМУ.

В 2012 году награжден орденом Салавата Юлаева.