«Оказалось, я не слабая»

Имя Анны Ревякиной, поэтессы из Донбасса, в последнее время на слуху. Я услышала ее стихи, когда Ревякина сама прочла их на книжной ярмарке «Китап-байрам» в Уфе, и с тех пор не могу забыть эту встречу. Ее поэзию называют голосом Донбасса, пропущенным через сердце женщины, в котором невероятная боль соседствует с невероятной силой и любовью. Анна Ревякина — кандидат экономических наук, доцент МГУ, член Общественной палаты РФ, продюсер документальных фильмов «Лики Донбасса» и «Отцы Донбасса».

Ее откровенный рассказ о том, как меняет человека война, о шахтерской стойкости Донбасса, ее стихи задевают за живое. Поэзия — это от сердца к сердцу, это всегда про правду, говорит сама Анна.

«Бог любит тридцатилетних»

Одна из последних книг поэтессы называется «Бог любит тридцатилетних».

— Она рассказывает о русских солдатах, которые попадают в суровые обстоятельства и все как будто становятся одного возраста, возраста Христа. Когда я говорю «русский солдат», я, безусловно, имею в виду человека любой национальности, который сегодня воюет за правое дело, — объясняет поэтесса.

Название родилось из нескольких соображений. Тридцать лет — часто переломный рубеж, когда уходит юношеская наивность.

— В контексте моей жизни могу сказать, что когда мне исполнилось 30 лет, я жила абсолютно счастливую жизнь… Я защитила диссертацию, преподавала в вузе, обожала своих студентов. У меня подрастал ребенок, и я уже подумывала о втором — и тут начались известные события, и жизнь разделилась на «до» и «после»... Когда ты приезжаешь выступать к ребятам «за ленточку», то, глядя на них, не можешь понять их возраст, камуфляж всех как-то уравнивает. Глаза двадцатилетних парней, повидавших на фронте всякого, прибавляют им возраста, а сорокалетних — делают моложе. Вот и получается, что на поле боя всем в среднем около тридцати, — говорит Анна.

Перед публикацией книги она получила благословение своего духовника, отца Никиты, который увидел в названии отсылку к воскресению Христа в возрасте 33 лет.

От страха к силе

— Честно скажу, до 2014 года я вообще считала себя человеком слабым. А в 2014 году случилось одно из самых страшных и одновременно изумительных для меня открытий: оказалось, я не слабая, я многое могу! — поделилась Ревякина. — Первые обстрелы встретила в страхе, суетилась, вела себя, как испуганная кошка, но к концу года научилась действовать спокойно и помогать другим в экстремальных ситуациях. С одной стороны, грустно, что мне пришлось такой стать, с другой — теперь я хоть и травмированный, но сильный человек!

Она видит корни этой стойкости в истории Донбасса:

— Я представитель шахтерского края, я провожала папу в шахту. Уголь — это кровавый ресурс: ребята часто гибли. До 2014 года думала, что нет более страшной работы, чем работа моего отца... Я часто задавалась вопросом, почему именно Донбасс встал за свою правду и выстоял. А все просто: потому что Донбасс — это шахты, где люди, идя на смену, принимают собственную смерть, потому что не знают, вернутся ли они из забоя. Сама форма забоя — это форма параллелепипеда, напоминающая окоп. Человек спускается под землю обычно один раз и не возвращается, а шахтер возвращается. Донбасс — это историческая реалия, которой нельзя ничего противопоставить.

Поэтесса прочла строку: «Я люблю тебя, город мужчин с подведенными черным глазами», объяснив этот образ:

— Когда шахтер возвращается из шахты с пылью наших страшных подземелий на лице, она настолько въедается в глаза, в межресничное пространство, что для того, чтобы отмыть ее, шахтеры пользовались средствами для мытья посуды.

Заходишь в общественный транспорт и видишь невероятно пронзительный взгляд этих «подведенных глаз», как правило, голубых... Папа меня научил всегда уступать место людям с такими глазами, потому что они возвращаются после нечеловеческой смены. Но сколько я ни пыталась это сделать, ни разу никто из них не сел. Потому что это — настоящие мужчины.

Лишь бы не было войны

Первое четверостишие, которое Анна написала в шесть лет, было о родном Донецке, об улице, на которой она жила. Отец записал его, и оно хранилось в семейном архиве, пока с переездами семьи не кануло в Лету. Анна считает, что именно это, самое первое, четверостишие и определило всю ее поэтику:

— Это была геопоэзия — стихи, которые рождаются на конкретной территории, связаны с ней. Но сегодня «донбасский текст» перерос понятие геопоэзии, потому что появилось огромное количество авторов, которые сделали Донбасс своей творческой судьбой и сами стали его судьбой. Люди по всей России пишут о Донбассе, используя его узнаваемые топонимы, фразеологизмы, понятийный аппарат. Сегодняшний патриотический текст центруется по Донбассу. Донбасс — это форпост, который стоит насмерть, а я его представляю как город миллиона роз, город балета, город поэтов, который может давать еще и культурные смыслы, — говорит поэтесса.
Анна подчеркнула, что до 2014 года писала в основном о любви и продолжает это делать:

— Я могла писать только о любви... которая, как война: она тоже, бывает, в нашу жизнь придет и за грудки трясет, это ураган жизни, когда ты не знаешь, как сильно тебя закрутит и на сколько… Да, война сейчас — это сквозная тема, но куда от нее денешься? Так сложились обстоятельства, что сегодня я являюсь обладателем уникального опыта, связанного с событиями в Донбассе.

Однажды она спустилась в бомбоубежище Мариуполя и там увидела... крохотного рыжего котенка. Малыш сразу же подбежал к Анне, забрался на руки. Это растрогало поэтессу, и она забрала котенка домой к своей маме. Назвали его Марик — так жители Донбасса между собой называют город Мариуполь.

И появилось стихотворение.

Я Марик, я твой, мы вместе,
мы заодно.
Смотри, моя шерсть —
позолоченное руно.
Я приношу удачу, наглаживай и корми.
Во время войны так важно
остаться людьми.
Во время войны так важно
любить кота —
От носа сердечком до рыжего
до хвоста.

Бабушка Анны, пережившая Великую Отечественную, все время повторяла фразу: «Лишь бы не было войны».

— Великая Отечественная началась, когда ей исполнилось 18, — рассказывает поэтесса. — Сообщение о любом мировом конфликте доводило ее до дрожи, а я не понимала, про что она говорит. Да, я знала, что мой дед совершил подвиг, он был трижды ранен и отдал свое здоровье за то, чтобы был мир, но до конца смысла всего этого я не понимала... Подозреваю, что когда состарюсь, то буду такой же бабушкой, которая повторяет эту фразу, а мои внуки точно так же не будут меня понимать, потому что война — это тот опыт, который ты можешь получить только лично. И человек, у которого нет этого опыта, никогда не поймет того, у кого он есть, это просто невозможно. Можно как-то передать это через искусство, через стихотворения, потому что поэзия — это всегда от сердца к сердцу, она затрагивает самое нутряное.

Сбывшаяся мечта

— Возвращение в Россию— это сбывшаяся мечта, — говорит Анна.— Были периоды, когда нам казалось, что эта мечта практически недостижима. Я всегда подчеркиваю, что Донбасс — лингвально, ментально и культурно — всегда был Россией: мы говорили на русском, мы мыслили в парадигме русской культуры. Мы понимаем, что процесс интеграции не однодневный. Многие вопросы еще не решены, интеграция будет продолжаться, но внутри понимаешь, что ты теперь не просто нечто непонятно к чему относящееся, а ты уже — Россия, и это потрясающее чувство! А еще запомнился момент, когда в 2019 году Путин объявил, что нашим людям будут выдавать российские паспорта. Когда по радио сообщили эту новость, я была за рулем и видела, как люди останавливают машины, выходят и начинают обниматься.

Почему «я болила»

У Анны есть стихи на украинском, и герои многих ее стихов говорят на украинском. Она признается, что ее отношение к украинскому языку было разным. Это и очень музыкальный язык, на котором легко писать, который ведет поэта за собой, и язык, на котором идет военный документооборот...

— Донбасс находился под усиленной украинизацией. В университете нас ругали за то, что мало работ защищается на украинском. Кино показывали на украинском с переводом. У нас есть прекрасный драматический театр, в котором все спектакли шли на украинском. Я его знаю, но прикасаться к искусству на украинском языке при том, что есть прекрасная русскоязычная версия, как минимум странно! И когда украинский язык перестали насильно насаждать через вузы, театры и кино, он мгновенно схлопнулся и исчез, потому что донецкая улица говорит на русском с какими-то региональными вкраплениями слов на украинском, мало отличающихся от русских. Например, если русская бабушка говорит: «Я болела», украинская скажет: «Я хворила», а донецкая — «Я болила», то есть она соединит русское и украинское.

У меня до войны были друзья, которые выбирали языком общения украинский, то есть ты с ними говоришь на русском, а они с тобой на украинском. Кстати, все они сейчас в Европе. Они еще и исповедовали махровый национализм. Поэтому одно время у меня было прямо неприятие украинского. Причем с нами воюют люди, которые говорят на русском, при этом убивая Донбасс за то, что мы русские ментально и лингвально. Они, конечно, все учат украинский, но в момент смертельной опасности эта шелуха слетает...

Кевларовый век поэзии

У больших поэтических взрывов, как правило, есть имена: «Золотой век русской поэзии», где самым главным является Александр Пушкин, лунный «Серебряный век», «Бронзовый век», одним из ярких представителей которого был Иосиф Бродский. Обычно название веку дается постфактум, когда он проходит, и литературоведы пытаются понять, как его можно было бы обозначить. Анна Ревякина уже сегодня предложила свое название происходящему поэтическому взрыву:

— Название, которое я предложила и которое активно сейчас приживается, — Кевларовый век. Кевлар — это военная разработка, волокно, которое, соединяясь под особым углом, превращается в броню. Из него делают бронежилеты, берцы, шлемы. Это дорогостоящий материал. Поэтический кевлар — это те нити, которые снова образовались между автором и читателем, между читателем и воином, между воином и автором. Это опыт, которым мы все обмениваемся по этим невидимым кевларовым нитям. И, когда эти элементы между собой связываются, народ становится сильнее, как броня. Это длительный процесс. По-моему, Россия — это ледокол. Ему очень тяжело поменять свой путь резко, это не яхта под парусом, ему нужно время, но мы уже видим первые плоды.

Реквием

Как уходят герои? Молча.
Растеряв все рефлексы волчьи.
Вместо слез для них море горечи,
Вместо роз для них залп тройной
Холостыми, и серый в штатском
Что-то скажет нам о солдатской
О судьбе двух народов братских,
Пофлиртует с седой вдовой.
А над кладбищем, там, где дымка,
Реют ангелы-невидимки,
Их не видно на фотоснимках,
Но ты слышишь шуршанье крыл.
Это ветер в густых березах
Прячет наши с тобою слезы.
Наша жизнь — череда наркозов
Да пролитых на лист чернил.
Развяжи мои губы словом,
Я парю над изрытым полем,
Я привык, что тобою болен,
Я привык уже умирать.
Я лечу, и мне светят звезды,
И рябины алеют гроздья,
И вся жизнь теперь то, что поздно,
То, что вряд ли воротишь вспять.

Анна РЕВЯКИНА,
Донецк.