Печорин — парень неплохой

Одной из самых ожидаемых премьер в уфимском Русском драматическом театре в конце прошлого года стала постановка «Герой нашего времени» по роману Михаила Лермонтова. Осуществил ее на нашей сцене приглашенный режиссер Алексей ДОРОНИН, выпускник Высшего театрального института имени Щукина, автор более 30 спектаклей в российских театрах, отмеченных наградами на фестивалях «Русская классика», «Успех» и «Смоленский ковчег». Он рассказал журналистам, почему спектакли по столь известному классическому произведению редко увидишь на сцене и почему Печорина и в XXI веке можно назвать героем нашего времени.

— Алексей, вы взяли для спектакля весь роман целиком. Это смелое решение, ведь там постоянно меняются место действия и герои.

— Да, работать со всем произведением было нелегко, и это, наверное, главная причина, по которой очень мало театров обращаются к этому тексту. А если и берутся, то обычно выделяют какую-то одну часть, чаще всего «Княжну Мери». Это самый развернутый текст, где личность Печорина высвечивается в полной мере, со всеми внутренними монологами, рефлексией. Но мы решили идти другим путем.

Взяли произведение целиком и по техническим причинам — в нем не так много женских ролей. И руководству театра, и мне показалось правильным расширить эту палитру. Тем более что, давайте признаем, не все школьники читают роман полностью, да и не все взрослые перечитывают его. Многие, наверное, даже не помнят, что такое «Тамань». Помнят что-то про Бэлу, что-то про фаталиста, но все это в памяти размыто. Поэтому, думаю, будет очень полезно зрителю, который когда-то читал произведение в школе, увидеть всю историю в той хронологии и в той композиции, которую выстроил сам Лермонтов. В той самой портретной укрупненности, которая начинается со взгляда на главного героя Максима Максимыча, а потом — глазами попутчика, который узнает Печорина из его же дневников. Так что этот спектакль и для тех, кто не перечитывал произведение накануне, — он поможет освежить и собрать все воедино.

Поскольку локаций в романе множество — от холодных скал Кавказа до светских гостиных, это потребовало особой сценографии. Нужно было соблюсти и воздух каждого места, и течение времени, его растянутость в одних частях и стремительность в других. Мы с художником постарались найти образ, который бы не был буквальным, но передавал бы эту смену. И главную задачу мы поставили так: подробно и внятно рассказать эту историю. Почему именно рассказать?

Потому что сам Лермонтов создал удивительную монтажную структуру, где портрет Печорина постепенно, как в кино, укрупняется от главы к главе. Я с полным доверием к автору пошел этим же путем, не стал придумывать свою сложную конструкцию, а доверился ему.

Что касается актеров, то ролей много, но мало именно больших, заглавных. Много ярких, но эпизодических персонажей. Поэтому наши артисты играют по две-три роли, успевают переодеваться, менять пластику. Как и в других больших текстах, как, например, в «Сирано де Биржераке», все герои в конечном счете работают на центрального персонажа, раскрывая грани его личности. Именно взаимодействуя с ними, он отражается, как в зеркалах, рефлексирует, и мы через эти диалоги входим в его внутренний самоанализ. На это взаимное отражение мы и делаем акцент.

— Вы строго соблюдали историчность в костюмах, реквизите, реалиях или позволили себе какие-то осовременивающие новаторские ходы?

— Я сохранил историческую канву. Хотя, конечно, есть маленькие ответвления, которые широкому зрителю, может, и не видны. Например, на нашей фуражке появились кокарды. Их в таком виде тогда, строго говоря, не было, но мне показалось, что это добавит узнаваемости и будет интереснее сценически. В остальном же мы старались быть максимально документальными, насколько это вообще возможно в театре, который по определению искусство условное. Поэтому, да, спектакль исторический, но цель не в том, чтобы создать ретроспективу, а в том, чтобы соблюсти правила игры и законы того времени.

Потому что если смотреть с позиции сегодняшнего дня, то Печорин, в общем-то, не такой уж и плохой парень. Ну да, он флиртует, инициирует какие-то ситуации. Но скажем с позиции современного школьника, ничего плохого-то он не сделал. Никого, извините, силой в кровать не затащил, не ограбил. А по меркам его времени он совершает, может быть, много того, чего не стоило бы.

Говоря это, я хочу подчеркнуть, что все-таки я стою на стороне Печорина. Я проникся этим героем, может быть, это отчасти связано и с желанием оправдать какие-то свои поступки. «Болезность» человеческого мозга часто обусловлена столкновением морали и инстинкта. В этом смысле Печорин является предтечей той рефлексии, которую потом так богато в своих текстах развивают Достоевский и особенно Толстой.

Такая предельная честность перед самим собой, которая в полной мере возникла в литературе уже в XX веке, в текстах, например, Розанова, очень субъективная, болезненная, но Лермонтов позволил себе такой текст уже тогда. И эта честность вызывает эмпатию. По крайней мере, Печорин не лицемерит с самим собой. А вот этот всеобщий страх-ужас лицемерия, он, к сожалению, всегда присутствует в обществе, особенно когда оно впадает в те или иные социальные или идеологические крайности.

— Получается, герой нашего времени — честный человек?

— Перед собой он честен. И вот эта безапелляционность, эта какая-то даже жестокость к самому себе, она, на мой взгляд, заслуживает как минимум сочувствия.

— С другой стороны, он жесток и к другим, то есть в принципе его поступки достаточно критичны и зеркальны.

— Зеркальны, да. Но вот какая штука: он жесток, но это признает. Предположим, он играет с людьми, осознавая это, а люди этого не знают. Но ведь, по крайней мере, он не называет это добродушием и не прикрывает свои намерения. Мы, читатели, знаем о них из его слов. Но если убрать из текста рефлексию, которую он озвучивает, он кажется просто запутавшимся человеком. Внешний рисунок его действий (без самоанализа) абсолютно нормален. Мало того, в таком случае оказывается, что он еще и жертва, ведь это его вызвали на дуэль, например. Да, он склонен к страстям как мужчина, что можно понять. Это многим знакомо…

Когда читаешь дневники молодого Толстого, он тоже кажется порой ужасным, унылым, ленивым, раздражающим, даже отвратительным человеком. Но при этом он сам же и писал: «Не думайте, что я действительно такой, просто я к себе слишком много требований предъявляю». Печорин тоже предъявляет к себе колоссальные требования, хочет докопаться до сути. И это ведь, в принципе, неплохое качество. Он сложный человек в сложное время. Его эпоха была уже не такой глубоко религиозной, особенно в высшем свете, который жил по своим светским законам. Он воспитывался на зарубежных романах, на байронизме. Он не случайный, не надуманный образ — так мыслили и чувствовали многие. Он в некоторой степени жертва своей эпохи и своего ума. Возлагает ли автор ответственность на общество? Безусловно. Ту же самую операцию — вскрытие болезни общества через историю одной личности — потом проделал Лев Толстой.

— Если бы мы мысленно перенесли Печорина в наше время, стали бы его поступки более понятны и приняты обществом?

— Его назвали бы циником, нарциссом, ходячим китчем. Но сейчас ведь полно подобных фигур, которые совершают что-то и тут же выкладывают это в сеть, чтобы привлечь внимание, набрать просмотры. Так что да, в этом смысле он был бы в тренде. И кем-то был бы осужден как циничный, аморальный, высокомерный тип. Но при этом нашел бы и свою аудиторию, своих поклонников. В наше время так много словоохотливых людей в сети, которые бросаются громкими репликами, не боясь ответа, потому что экран защищает. Их контент часто не содержит личности, а является лишь вымещением собственных комплексов и внутреннего неустройства. Общество, в общем-то, не сильно изменилось в своих базовых реакциях.

Поэтому и костюмы, по большому счету, не нужно было менять. Да и мужчины в мундирах смотрятся лучше, чем в толстовках.

— Кстати, о мундирах. Вы, наверное, видели спектакль «Маскарад» в нашем театре, где Вячеслав Виноградов, сыгравший Печорина, играет Звездича в таком красивом мундире?

— Да-да, конечно, видел! И даже подумал, что вот, мундир уже есть, даже шить не надо. Но нет, мы все-таки пошили нашему Печорину новый мундир, он цветом и отделкой немного отличается. «Маскарад» — замечательный, очень стильный спектакль, сделанный в такой мейерхольдовской, условно-поэтичной манере. Это другая эстетика. А наш «Герой» — классический спектакль в хорошем смысле этого слова. Здесь я как режиссер старался максимально раствориться в артистах, в тексте. Я старался быть предельно доверительным к актерам, не мешать им, а создавать условия. У нас, например, отдельно существует балет, который танцует свои номера, создавая настроение и атмосферу, а артисты в это время живут в своей реальности. Я сознательно не стал их смешивать, чтобы не возникало эклектики. Так что в итоге получился спектакль для любителей именно классического театра, подробной, вдумчивой актерской игры, длительного, непрерывного существования в роли. Надеюсь, такой подход понравится зрителю. В конце концов, если режиссерская форма убедительна и внутренне честна, если законы, заданные в спектакле, соблюдаются до конца, а на сцене мы видим живых людей и живые взаимоотношения — это уже достойно внимания.

— Музыкальное оформление — это специально написанная партитура или подобранная музыка?

— Нет, это не оригинальная музыка, а подобранная, что называется, саунд-дизайн. Но я старался подбирать ее так, чтобы она не была простой иллюстрацией действия. Она скорее рисующая, создающая среду.

— Пришлось ли перерабатывать текст романа?

— Мы почти не вторгались в текст. Пришлось, конечно, где-то соединять сцены, потому что мы не можем, например, вывести на сцену лошадей или достоверно показать скачку... По этой же причине для динамики и условности мы ввели балетные перебивки, которые выполняют роль своеобразных живых иллюстраций, перевода повествования на другой язык. Писать совершенно новую пьесу? Ну тогда можно из одной только «Бэлы» сделать целое отдельное произведение, если ее детально расписать. А у нас задача иная — это именно художественный пересказ, ретроспектива. Ведь сама структура романа — это двойная ретроспектива: попутчик вспоминает встречу с Максимом Максимычем, а тот, в свою очередь, вспоминает встречи с Печориным. Мы идем вслед за этой структурой. Где-то приходится уплотнять, соединять диалоги. Я, например, один из ключевых монологов Печорина — «А что, если вы жить...» — вынес в самый финал спектакля, он показался мне самым обобщающим, итоговым. Для тех, кто не помнит текст наизусть, думаю, это будет незаметно и не будет резать слух, а, наоборот, органично завершит историю.

Я вообще старался, чтобы многие вещи переводились еще и на личность исполнителя. Вячеслав Виноградов по своему мироощущению, по складу ума, мне кажется, склонен к рефлексии, подобной печоринской и весь его арсенал, и внешние данные — все соответствует. Я очень рад, что именно он исполняет эту роль.

У меня в процессе работы была идея начать спектакль со стихотворения «И скучно и грустно», а закончить «Молитвой» («В минуту жизни трудную...») как неким итогом или вопросом. Потому что «И скучно и грустно» — это и есть квинтэссенция «Героя нашего времени», его эмоциональный нерв. Но потом я подумал, что не стоит делать слишком прямолинейно. А «Молитва» — нет, Печорин к ней не пришел, это был бы натянутый финал. Пусть вопрос останется открытым.

Наш попутчик, от чьего лица ведется повествование, возможно, в отличие от Печорина, нашел какой-то свой выход. А нашел ли его я или кто-то из зрителей — это уже личное дело каждого. Но показать эту трагедию предельной честности с самим собой, мне кажется, необходимо и полезно. А если зритель останется равнодушен к философским терзаниям Печорина, то, надеюсь, он получит хотя бы чисто эстетическое, визуальное и эмоциональное удовольствие от актерской игры, от красивой и продуманной формы.