Я — счастливая актриса

— Он не враз родился — все из детства тянется. Я выросла в глубинке, в деревне Хажино — кругом пещеры, высокие горы, холодные родники. Дикая девочка среди дикой природы. Воспитывала меня бабушка, дедушку расстреляли. Они слыли людьми зажиточными — вот и попали в кулаки.

Мама была учительницей и одновременно продавщицей работала: жить-то надо. Как-то раз закончила работу, а тут продукты привезли. Мама оставила мешок с деньгами в кабинете, где начальство сидело, и пошла принимать товар. Пока принимала, половины денег как не бывало. У мамы и так репутация была подпорченная: она уже сидела в тюрьме вместе с репрессированными родителями, поэтому хватило малейшего повода, чтобы ее во всех грехах обвинить.

Мама отсидела шесть лет. Помню, как мне сказали, что она вернулась, как я бежала по деревне ей навстречу, как крепко обняла. И ткнулась головой во что-то мягкое: а это был мой еще не родившийся братик — маму из-за этого выпустили из тюрьмы.

А Хажино осталось в моей памяти как райское место. Природа, очень хорошие люди, кроме одной старушки: забегут к ней во двор курицы, ягнята — так она в них камнями кидалась. А я была для нее дитя врага народа.

Так что то, что я смогла сделать как актриса в «Тупейном художнике», жило во мне с детства: боль, рабское положение, унижение моей семьи.

— После седьмого класса я уехала в интернат в Ишимбай. Была у меня мечта — стать врачом. В Байгузино работала врачом тетя Зоя — русская светловолосая, голубоглазая красавица. Видимо, она меня своим обликом и поразила. И я поехала поступать в Стерлитамак. Русского языка практически не знала, все мои русские друзья учились и говорили исключительно на башкирском, и даже лучше, чем сами башкиры. Приехала я, постояла возле двери училища и ушла. От стыда, что не знаю язык.

Вернулась в интернат, стала активно заниматься спортом и думала: если что, уйду в институт физкультуры. Буду в школе преподавать. А когда училась в интернате, расформировали детский дом, ребят к нам определили. Пятиклассники выбрали меня вожатой. Я вела уроки, занималась с ними. Они меня полюбили, хотя некоторые даже постарше были.

Рядом со стадионом «Динамо» был Дворец культуры, где актриса Сарвар Сайранова вела драмкружок и к нам на соревнования как-то зашла. Стала меня звать к себе. Она была необыкновенной: очень красивой и притягательной, умела привлечь и увлечь.

Я как раз заканчивала десятый класс, когда к нам со спектаклем Сахиб Джамала «Черные розы» прибыл Башдрамтеатр. Приехали яркие актеры — Хажи Бухарский, Дарига Файзуллина, Аклима Садыкова, Роза Каримова. Ишмулла Дильмухаметов играл на афганском курае — нае. Я до сих пор звук ная слышу — будто с неба доносится.

Мы ходили с мамой и бабушкой, и впоследствии они рассказывали мне: «Это было удивительно: тебя как будто потянули на сцену». Я встала и прошла к ним за занавес, себя не помня. Актеры сказали мне, что Ильшат Юмагулов набирает курс, и мне надо поехать поступать.

Вначале моей самостоятельной жизньи был напугавший меня эпизод. Я сдала документы и уехала из Уфы на вечерней ишимбайской электричке. Помню, позаимствовала у сестры тонкий свитер и плиссированную юбку. Волосы у меня густые были, кудрявые. Сижу, читаю стихи, представляю, как бы я играла.

А напротив — пожилые мужчина и женщина, и все оглаживают свои плечи и волосы. Как-то машинально сама по волосам и по плечу провела. Тут по мне как посыпались спички! Оказалось, меня в карты проиграла какая-то компания и уже готовились поджечь волосы. А попутчики пытались предупредить. Поезд остановился в Стерлитамаке, и те, что напротив сидели, сказали: «Мы тебя домой забираем, завтра в Ишимбай уедешь». Так они меня и спасли.

Осенью прошла два тура, потом голос мой стали проверять. «Вы поете?» — «Нет». Я, конечно, пела — в лесу или когда дрова для растопки готовила, когда стирала в корыте — вот это самое время для себя попеть. Проверили меня на силу голоса, потом сплясать попросили. Я как пошла бабушкиными брезентовыми тапочками «откаблучивать». И прошла.

— Нас опекали, а учили не в лоб — только своим поведением в жизни, общением. Нам очень повезло с учителями. Просто грех было, пройдя такую школу, хотя бы чуть-чуть не приблизиться к уровню наших учителей.

Ильшат — агай был очень волевым, требовательным, в армии такие командиры бывают. У него «непустые» ноги были — крепко на земле стояли. Он весь был наполнен энергией, волей и знаниями. А было ему всего-то 30 лет тогда. Но нам он казался великовозрастным и великим.

Сценическую речь вела Зайтуна Бикбулатова. Она была аристократкой. И потихоньку, без крика этот аристократизм и в нас вкладывала. Учила, что мы должны наслаждаться каждой произнесенной буквой, собирать слова — как бисер нанизывать и это слово зрителю так донести, чтобы оно у него в душе засело.

— Нас с Фиданом Гафаровым главный режиссер Вали Галимов пригласил.

Вали Гирфанович ставил «Шонкар», и я играла в нем с Зайтуной Бикбулатовой, Арсланом Мубаряковым, Розой Каримовой. Я, такая молодая — на одной сцене со звездами! Вали Гирфанович большим шутником был, и его смех — добрый, хороший — меня поддерживал. И еще Мубаряков помогал: «Вот так, дочка, надо делать».

Мне очень нравилась мама известного театроведа Суюндука Саитова — Камал-апа. Она была скромной, много не играла, но мне очень помогала, когда мы готовили спектакль «Нэркес».

А осенью после отпуска мы узнали, что главным режиссером стал уже Лек Валеев. У него было свое видение спектакля, и я из первого состава перекочевала в третий, еще дали роль первой подружки.

— В театре ставили спектакль «Сын солдата» А. Мирзагитова. В партнерах сам Лек Валеевич был. А просто аховая роль — актрисы-партизанки в спектакле «Я в песне вернусь» Ибрагима Абдуллина. Вот тогда в меня режиссер и педагог Шаура Муртазина вцепилась.

Когда я еще училась на втором курсе, младший курс набирала Шаура Мусовна. Я и к ним на занятия успевала ходить. Она как раз задумывала ставить «Магомета» Вольтера и начала готовить со мной роль Пальмиры.

Но тут взревновал Ильшат-агай: или у меня остаешься или к Шауре Мусовне уходишь. Я, конечно, осталась: так ушла от меня Пальмира…

Муртазина плохо просто не умела ставить. Была большой патриоткой, масштабной личностью, генералом от театра, и характер у нее был мужской, требовательный. Если она тебя выделила, обязательно сделает то, что ей нужно. А могла сказать: «Это не твое». Прямая, справедливая, ничего не боялась.

У нее я играла в спектакле Кадыра Даяна «Тансулпан». Раньше как было: перед тем, как показать новую постановку зрителю, министерство культуры и обком партии его принимали. И кто-то из обкома на просмотре обо мне: «Она же не башкирка: лицом не похожа и играет не башкирскую девушку, а темпераментную испанку, Лауренсию какую-то». Тогда встала Шаура Мусовна и сказала: «Если есть претензии к спектаклю, говорите мне, а Танзиля — та глина, из которой что слепишь, то и получишь. Не трогайте ее».

Мы сыграли около десяти спектаклей, потом «Тансулпан» запретили. Муртазина становилась неугодной властям.

Еще помню, Шаура Мусовна ставила «Свадьбу» А. Мирзагитова. Я играла немецкую девушку — невесту. Гайса Хасанов — офицера. Идет сцена венчания в костеле. И приезжает на свадьбу не кто-нибудь — Гитлер в исполнении Ильшата Юмагулова. И снова вмешался обком: как это — Гитлер на башкирской сцене!

— Сменилось руководство, а новому я не приглянулась. Были моменты, когда я была не занята даже в массовке.

А еще раньше изменилась моя семейная жизнь. В 1978 году в организациях проводили обязательную политучебу, которую я, мягко говоря, недолюбливала. Но к нам в театр приходил капитан первого ранга, кандидат исторических наук и очень интересно рассказывал.

Перед 8 марта после политучебы напросился проводить меня домой. А в сам праздник мы с дочкой, сыном чаевничаем и тут звонок в дверь. Стоит мой капитан, в руках букет, на поводке собака. Пришлось пригласить. Дети сразу к собаке кинулись обниматься. И он сделал мне предложение. Хитрый — детей собакой «купил».

В театре у меня все было сложно. Мужу моему пришло приглашение из Владивостока, где он раньше служил и занимался наукой. Я уехала из Уфы.

Это был 1980 год. Оказалась среди замечательных людей, которые очень ценили меня. У меня же башкирский характер — покладистый, гостеприимный, скромный, ласковый. Сослуживцы мужа, в основном, были выходцами из Ленинграда или Сибири — очень интеллигентные люди.

Работала я в воинской части в отделе кадров. Затем перешла в Институт химии Дальневосточного отделения РАН.

Но «белая» полоса как-то неожиданно оборвалась. Мы вернулись в Уфу. Сразу в театр меня не приняли, зато взяли в Академию наук опять же в отдел кадров. Муж там же работал: он был уже доктором философских наук. Это как раз и были 90-е тяжкие годы.

Но тогда я вернулась в родной театр. С тех пор здесь и работаю. Театр — мое счастье, моя жизнь.

Идти на работу для меня — праздник: к замечательному режиссеру, прекрасному коллективу.

Наш Айрат Абушахманов — мечта любого актера. А я — счастливая актриса: всегда со мной незримо, как ангелы-хранители Ильшат Юмагулов, Шаура Муртазина.

— На нее надо шире смотреть — не как на домашнюю тиранку, которая своего Муртазу не отпускает от себя. На ней род держится. Она и сына воспитывает таким же сильным, как сама, и невестку свою: чтобы та после нее хозяйство держала, была опорой роду. Она и гнобит, вроде, ее и в то же время вперед толкает, чтобы училась быть сильной.

У нее осанка какая — гордая, прямая, несмотря на то, что она слепая. Айрат работал со мной отдельно, не разрешая даже общаться с молодыми актерами, чтобы я копила эту энергетику силы.

— Сейчас уже почти перестала. Это то, что у меня внутри, то, что я не могла кому-то рассказать, только бумаге доверить. Я даже не задумывалась ни о чем, рука сама по бумаге двигалась. В стихах вся моя жизнь и даже будущее. Я думаю, оно будет у меня хорошим.