Ирина НИКОЛЕНКО: Я не объективна к своей газете — я её люблю

Первый военкор

— Ирина, а как так получилось, что в начале девяностых из всех наших журналистов, включая мужчин, ты оказалась самой смелой и поехала в Таджикистан на заставу к воевавшим пограничникам? Понятия-то такого — «военкор» — тогда не было.

— Смелость тут ни при чем. Просто так совпало: в то время я училась в Башкирской академии государственной службы и управления при президенте республики. Республиканский комитет защиты военнослужащих предложил, я не отказалась. В академии сказала, что мне нужно ехать в командировку, а в редакции думали, что я учусь. А я умотала на таджико-афганскую границу. Причем не одна. Тогда навестить наших ребят-пограничников отправилась целая делегация. И привезли с собой целый самолет гуманитарной помощи.

— То есть как умотала? Без редакционного задания, без командировочных — на свой страх и риск?

— Так получилось. Председатель Комитета защиты военнослужащих Владимир Федорович Симарчук умеет соблазнительно предложить тему. А мы, журналисты, народ азартный.

— Как тебя семья отпускала?

— Молча. Муж Андрей — человек спокойный, своих эмоций не обнаруживает и своих переживаний не показывает. Но когда возвращалась, каждый раз говорил, что больше никуда не отпустит. И потом отпускал опять…

— Тебя, наверное, перед Таджикистаном проверили в КГБ до седьмого колена?

— Вряд ли. Но если и проверяли, то так, что мы и не знали об этом. Зато в Таджикистане и позже в Абхазии у нас в группах все время были эфэсбэшники. Такие же члены делегации, общительные, добрые, только меня они постоянно гнобили.

— Это как?

— Запрещали, сдерживали, чтобы я не лезла куда ни попадя. Они же лучше понимали, где что может быть заминировано, например…

Когда вернулась из Таджикистана, захожу к Озерову, Сергей тогда был редактором газеты, и говорю: «Я в Таджикистане была, напишу — будешь печатать?» Он сначала не поверил: «Врешь!» Потом, конечно, согласился.

Я тогда молодая была, заводная, но не безбашенная. Боялась еще как. До сих пор не всегда уютно чувствую себя среди гор: нас постоянно предупреждали, что там могут работать снайперы. Еще перед нашим приездом случилось печально известное нападение на 12-ю заставу Московского погранотряда, 25 человек погибли, от казармы остался только фундамент. Все подходы еще долго оставались заминированными. Ведь боевики усиленно готовились к нападению.

Нас все время сопровождала группа охраны. Когда я в первый раз увидела их, вооруженных круче, чем в боевиках, обмотанных пулеметными лентами, с гранатами, мне как-то сразу поплохело. Подумала: «Зря я маму не послушала!» Но деваться некуда, пришлось адаптироваться.

Они ехали впереди на крытой машине, а из кузова два пулемета торчали. Так ненавязчиво и наглядно объяснили нам, насколько все серьезно. Командиром этой группы был замначальника 12-й заставы Андрей Мерзликин, Герой России. Его там называли «замбой». Всегда хмурый, суровый, он с нами почти не разговаривал.

— В том бою на погранзаставе были и наши земляки.

— Да, там погибли трое ребят из Башкирии. Среди них — Леонид Улыбин из Калтасинского района.

— Долго вы там были?

— В Таджикистане были два раза по две-три недели. Потом были другие командировки.

— Ирина, чтобы попасть туда, нужно было иметь серьезный круг общения и знакомств.

— Я думаю, у любого журналиста в окружении такие люди есть. Они, эти знакомства, не специально заводятся, жизнь их подводит, приводит…

— И потом уже не теряешь таких.

— Они сами не теряются.

Еще несколько слов о Мерзликине. Командир погранотряда Масюк никого не подпускал близко к разгромленной погранзаставе — все подходы к ней были заминированы. Этот суровый Андрей сначала твердил, что он не любит журналистов. А потом мы настолько с ним подружились, что он приезжал к нам в Башкирию на фестиваль солдатской песни.

А тогда на границе как-то признался, что не раз ходил на свою заминированную заставу, знает тропинки чистые… Мы запросились с ним. Конечно, нам никто этого не разрешил. Василий Масюк был непреклонен, несмотря на наше вдохновенное нытье. Но потом вдруг разрешил посмотреть на нее сверху. Вертолет завис так низко, что мы смогли даже детали разглядеть. Зрелище было ужасное. Почему-то запомнились брошенные сапоги… Пустой вольер для собак. Было известно, что одному из ребят моджахеды отрезали голову и бросили туда, в этот вольер…

— Это были девяностые годы?

— 1993-й.

— Уже тогда стало понятно, что идет процесс разрушения страны.

— Он начался с разрушения, разоружения нашей армии. И мы туда поехали не просто поглазеть и информацию собрать. Меня взяли туда как журналиста, чтобы осветить, как там наша республика, даже не республика, не правительство, а народ на общественном уровне помогает армии. Комитет защиты военнослужащих собрал целый военно-транспортный самолет гуманитарного груза. Он был забит этим грузом, а мы летели, притулившсь где-то сбоку на каких-то скамейках. А кто-то и на мешках с грузом восседал весь полет.

Пришлось помогать ребятам на заставах. Им есть нечего было, кроме надоевшей жилистой тушенки. Пищу себе добывали — охотились в горах на всякую живность, дичь стреляли, из черепах суп варили. У солдат даже обмундирования толком не было.

Пограничники, по сути, были там как заложники. Они там, в горах, стояли за Россию, а государство бросило их на произвол судьбы. Поэтому и назвала цикл репортажей «Потерянные в горах».

А какие люди там служили — истинно «ваше благородие», искренние, убежденные защитники Отечества! Самые лучшие традиции нашей армии — и царской, и советской — прослеживались и хранились там, на этих пограничных заставах. Я видела там офицеров из династии пограничников, из поколения в поколение защищавших и защищающих рубежи нашей страны.

Я сегодня понимаю тех наших ребят, которые сейчас находятся на СВО, приезжают в отпуск, а потом рвутся обратно: «Там остались мои братья, они меня ждут»… Это солдатское братство, ни с чем не сравнимое. Даже я, совершенно не военный человек, только чуть-чуть, краешком судьбы коснулась этого. Когда вернулась, с трудом в эту мирную жизнь вписывалась. Все здесь казалось мне неважным, мелким, ничего не значащим, и приходилось привыкать. И самое главное: почему я снова поехала туда? Как ни странно, хотелось какой-то такой чистоты, прозрачности, ясности, которая концентрируется именно там. Там, где опасность, где, казалось бы, кровь и смерть, люди светлее и чище. Там высвечивается суть человека.

Если есть какая-то гнильца, она непременно выползает наружу. Получается, человек — как на рентгене. Не зря погранвойска считают элитой армии. Люди там действительно высшего сорта.

По соседству с двенадцатой, убитой заставой находилась тринадцатая. Она тоже была постоянно под угрозой нападения. Мы приезжаем, и вдруг нас встречает девушка, такая тонкая, звонкая — жена начальника заставы. С ребенком, можно сказать, с младенцем, которому год-полтора. Я спросила: «Почему вы здесь?» Она ответила просто: «Мы хотим быть вместе».

— Ирина, еще один непростой вопрос.

— Подожди. Мне часто говорили: зачем поехала туда, там ведь страшно. Да здесь страшнее было. По улицам ходили какие-то сумасшедшие пророки, мозги людям сворачивали. Сейчас мы об этом забыли, а ведь было! Людей вовлекали в различные секты, разоряли их, многие просто погибали. Помню, как постоянно угрожали какие-то белые братья. Это началось после того, как написала про секту «Белое братство». Они приходили в редакцию, сначала Володю Мазина донимали. Потом пошли к Гале Карпусь требовать расправы надо мной. Она им вежливо — на дверь. Они вопить на всю редакцию: «Кайся, сестра, кайся!» Ну а потом узнали каким-то образом мой адрес, стали кружить возле нашего дома. А он стоял на окраине Затона, там и без того хватало всяких происшествий. Например, в соседнем подъезде женщина — работала вроде в банке — осталась дома одна. Муж вышел с собакой погулять. Пока гулял, пришли грабители. Ее связали, кляп в рот, ограбили. Муж вернулся, там собака-то — болонка, а квартира ограблена. И это не единичный случай. Ладно, давай твой непростой вопрос.

— Хотел спросить, было ли тебе страшно в горах. Но после твоего рассказа про белых братьев, лжепророков и грабителей средь бела дня расхотелось.

— Страшно было в первый день. Приехали на заставу, а там пусто. Разведка донесла, что готовится нападение, и все ушли минировать подходы к заставе. Невольно напрягаешься, начинаешь искать место, где мешки с песком, за которыми можно спрятаться. Потом как бы привыкаешь.

— Ты была без оружия?

— Конечно. Андрей Мерзликин и Вова Василенко из группы охраны — круче всякого оружия. А в общем-то, по сравнению с тем, что происходит сейчас у нас с Украиной, там вообще — просто детский лепет. С нами еще были исполнители бардовских песен Саша Минаев и Наташа Стижко. Слава Голов (ныне главный редактор «Вечерней Уфы». — Ред.) тоже брал в руки гитару. Они выступали перед пограничниками.

Полный абзац

— Твой путь в «Советскую Башкирию», каким он был?

— Интересным и радостным. В университете была специализация, журналистике нас учили такие светила и авторитеты, как Валерий Пугачев, Владимир Тулупов. Но дело в том, что после окончания университета всех нас, журналистов, отправили в школы. И меня тоже. План по учителям не выполнили, вот мы и помогли. В школе я поработала лет пять-шесть. Мне там нравилось. Однако по газете скучала, и каждый абзац в планах к урокам обозначала зигзагом, похожим на нынешний всем известный знак Z. Нынешним журналистам, работающим в цифре, на компьютерах, этот знак абзаца неведом.

Писать, сочинять нравилось с детства. Для меня любые журналисты — это небожители какие-то были. А республиканская пресса — вообще как Эверест.

Урок Бачуриной

На практику меня отправили в «Стерлитамакский рабочий» к знаменитому Гадию Арсланову, главному редактору. Тогда это была самая крутая газета! Меня там на счет «раз-два» научили писать. Я попала в отдел к Наташе Бачуриной. Она объяснила мне: «В газету нужно писать нормальным, человеческим языком». Наверное, у меня что-то получилось, если Арсланов предложил работать у них. Обещал квартиру и даже позвенел ключами. Я заканчивала университет. Он только сказал: «Я бы не хотел, чтобы ты использовала газету как трамплин». Мне кажется, любой, кому хоть немножко наше журналистское ремесло интересно, в «Стерлитамакском рабочем» расцвел бы.

В общем, в «Стерлитамакском рабочем» мне все сильно нравилось. Потому, что тогда я еще не знала, что на свете есть такая редакция, как «Советская Башкирия». Куда я, к слову, попала тоже на счет «раз-два». Но не сразу…

«О, Стрекоза пришла!»

Сама бы я даже не осмелилась туда близко подойти. По дороге к «Советской Башкирии» у меня еще была многотиражная газета Уфимского авиаотряда «Крылья Башкирии», жизнь авиаторов там освещалась. Интересное было время, свежий ветер перемен, рождение авиакомпании «БАЛ», народ из компартии ринулся выходить…

В нашу газету я попала благодаря руководителю полетов Ивану Ильичу Андрееву, который одним из первых вышел из партии. Об этом еще никто особо не говорил, не писал, все это только-только начиналось. Бачурина попросила меня сделать с ним материал. В моем представлении, он настоящий руководитель полетов. Мужественный, сдержанный, тоже из тех, кого можно назвать «ваше благородие». Мне вообще кажется, что это главное в человеке. Не слова, не манеры, не внешняя мишура, а ощущение крепкого нравственного стержня.

Ивану Ильичу с земли удалось посадить военно-транспортный самолет, который оказался разгерметизирован, и пилоты потеряли сознание. Самолет на автопилоте нарезал над Уфой круги и в любой момент мог рухнуть на город. Андреев по рации методично и очень долго пытался привести их в чувство. И с его помощью им удалось посадить самолет. Когда он отошел от радара, рубашку пришлось выжимать от пота — такое было напряжение...

Интервью опубликовали. И Огородников, в те годы главный редактор «Советской Башкирии», дал поручение Юрию Никифоровичу Ковалю (известный журналист. — Ред.) меня найти. Он нашел. Но я боялась приходить в редакцию. Потому что там красная дорожка в коридоре была. Там надо было хорошо вести себя, писать по-партийному и строго одеваться, чего я не любила. Думала, тут надо быть важным, ходить застегнутым на все пуговицы. А я птица вольная. Огородников как-то признался позже: «Я как увидел тебя — о, стрекоза пришла в клетчатых штанах!»

Меня посадили к Сергею Вениаминовичу Еварестову с его кактусами на подоконнике и суровым выражением лица. Он был олицетворением моего представления о партийной газете: всегда в работе, всегда деловой. А каким еще должен быть завотделом промышленности главной газеты республики! Если серьезно, Еварестов был хорошим человеком и журналистом. А я кто такая? Сидела за пустым столом и думала: зачем, спрашивается, я сюда пришла?

— Между прочим, Еварестов был отчаянным парнем. Как-то однажды он рассказал мне, что в юности на спор прошел по перилам знаменитого моста через Белую. По тем самым, которые недавно отреставрировали. Рисковый был парень наш Сергей Вениаминович!

— Не знала. Потом меня перевели к Саше Мамаеву и Альфреду Стасюконису в отдел новостей. Один из первых моих репортажей был из сберкассы, куда люди ломились менять деньги в связи с так называемой Павловской реформой. Я пришла делать репортаж. И обомлела. Там огромная очередь, небольшое помещение, битком забитое людьми, гвалт несусветный. Стол в стороне, и на этом столе лежит мертвый старик, а рядом скорбно стоит старушка-жена — вдова уже. Он умер прямо там, в очереди — сердце не выдержало. А все вокруг, не обращая внимания на него, заняты своей проблемой. Я пришла в редакцию, накатала в номер репортаж про все, что увидела.

— И про мертвого старика и старуху?

— Естественно. И Мамаев со Стасюконисом подключились. У меня там был какой-то сопливый заголовок, в моем, розовом стиле. Они говорят: его надо поменять. Меня поразило, что они изгалялись, подбирая слова, без особой скорби. Я смотрела на них, как на каких-то чудовищ, и про себя ахала: что за цинизм такой? А они выдали беспощадно гениальное название репортажу — «Очередь в сердце».

Со временем я поняла, что не просто такой редакции, а именно такого коллектива, как у нас, не то что найти невозможно, его придумать даже нельзя. Нигде, кроме нашего четвертого этажа Дома печати. Такого больше не было, нет и, наверное, никогда не будет.

Разумеется, в творческом коллективе неизбежно присутствуют зависть, симпатии, антипатии, критика, соперничество. Но как изящно, тактично у нас справляются с этим! На планерке можно было спорить, злиться, разругаться, даже подраться…

Но после выходили и шли работать. Было незыблемое правило: невзирая на творческие разногласия и дрязги, несогласия, обиды и все прочее, держать форму, держать марку, сохранять лицо и достоинство, несмотря ни на что, вести себя достойно в любых условиях и ситуациях.

У нас был ответственный секретарь Риф Сафиевич Маликов. Ему поздно вечером приносят на подпись полосу, а он уже заснул от усталости. Разлепил глаза, и махом нашел ошибку. Это высший пилотаж!

Высокая нота Каменева

Я, между прочим, с Николаем Петровичем Каменевым (главный редактор «Советской Башкирии». — Ред.) сидела в одном кабинете. Он уже был пенсионером. Мы работали над книгой памяти о наших ребятах, погибших в «горячих точках».

Делали эту книгу, делали, а потом она бесследно исчезла. Тогда появились компьютеры, и мы еще не научились толком с ними обращаться. Не ту кнопку кто-то нажал — и привет! — все стерли. Жалко. Тем не менее у меня был опыт общения с Николаем Петровичем. Он меня знать не знал — какая-то пигалица сидит, но у него было такое уважительное отношение, и хотелось соответствовать…

Каменев высокую ноту задавал. Каждый следующий главный редактор, поддерживая этот уровень, привносил что-то свое. Радует, что в последнее время сохранению лучших традиций уделяется особое внимание. Когда газеты убивают одну за другой — внутренняя стойкость особенно нужна.

Эпоха Огородникова

— Давай, лучше я скажу про Огородникова.

— Николенко, да разве я осмелюсь тебя остановить? Говори!

— В Огородникове меня восхищала и одновременно угнетала его способность азартно завести журналиста. К нему, бывало, приходишь с какой-нибудь идеей. Он тут же подхватывает: давай, давай, давай! И придает тебе и твоей теме первую космическую скорость. И ты летишь и делаешь. И хочешь сделать все хорошо и даже лучше, чем можешь. Он умел вдохновлять. Он дважды приходил в редакцию в качестве главного редактора.

Много было при нем и с ним яркого, интересного, незабываемого. Альфред Стасюконис делал «Дворянскую правду», а Галя Карпусь — незабываемо яркие, оригинальные субботние номера. Мы до полуночи сидели в редакции, фонтанировали идеями. Словно заражались творческими успехами друг друга, прям какая-то неугасимая гирлянда вдохновения...

У меня была подруга по «горячим точкам» Марианна Захарова. Писала замечательные песни, лауреат многих фестивалей военной песни. Она вернулась из Чечни, переполненная впечатлениями. Примчалась к нам из Нижнего Новгорода.

Случайно позвонил Владимир Николаевич. Узнал, кто в гостях. И сразу приказал: сделай материал. Потом не вытерпел, приехал сам — не дай Бог передумаю.

Захарова взяла гитару, начался концерт. Очнулся от песен редактор уже очень к ночи. Напоследок пригрозил: «Только попробуй не написать!»

Вот такая сурово-веселая жизнь была у нас в те времена. Но похоже, что и сейчас в редакции не спокойнее. Как говорится, то же самое — только вид сбоку.

Забота Устинкова

— Очень трепетно относился к журналистам и другой главный редактор — Владислав Анатольевич Устинков. Он умел ценить сотрудников. Я за многое ему благодарна. Он готов был терпеть какие-то наши творческие капризы, закидоны — лишь бы писали нормально. Уж не помню, из-за чего случился жаркий спор. В общем, я готова была или отдать жизнь, или уволиться по собственному желанию. Он схватил мою рукопись — семьдесят две страницы — и потрясал ею над головой: «Если бы я написал столько и такого, то лег бы и тут же умер. А ты еще скандалишь!»

Эта обманчивая лёгкость бытия

— Ты благодарна судьбе за то, что стала журналистом?

— Не то слово! Это так украсило мою жизнь! И не только мою. Это украсило жизнь моих родных! Когда я трагически жаловалась мужу и сыну на проблемы с прохождением материала в номер, они не воспринимали это всерьез: «Да у вас там вечный КВН!» Порой со стороны кажется, что газету делать просто и весело. Эта внешняя легкость очень обманчива. И она — свидетельство высокого профессионализма всех, кто приходит на работу для того, чтобы номер вышел в свет вовремя и в лучшем виде.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Тостующие выпьют потом

Мы еще долго разговаривали с Ириной Владимировной Николенко. Вспоминали. Смеялись. Грустили…

Она говорила о Вовке, сыне, теперь уже Владимире Андреевиче Николенко, командире-инструкторе пассажирского лайнера на международных авиалиниях.

Которого они с Андреем ждут всякий раз из долгих и дальних полетов.

О его жене Наташе, которая создает умопомрачительные дизайн-проекты интерьеров.

О внучке Насте — солистке эстрадного балета «Кредо», которая первые концерты давала в кабинетах редакции...

Ирина разрешила мне сварить кофе в турке. Мы разлили его по чашкам и произнесли тост за всех, кто делал когда-то и делает сегодня газету. Но пригубить не успели. Весь вечер молчавший Андрей наконец обронил: «Ну и журналисты!
А где хоть шампанское?»

Сошлись на том, что при следующей встрече откупорим.