Трудовая община ушла в историю?

Обычно считают, что советская цивилизация закончила свое существование 25 декабря 1991 года. Именно тогда последний руководитель СССР М. Горбачев заявил, что в связи с образованием Содружества Независимых Государств он уходит в отставку. Сразу после этого в телеэфире в последний раз прозвучал гимн СССР и в 19.38 (по местному времени) флаг СССР — красное полотнище с серпом и молотом — был спущен с флагштока над Кремлем, а вместо него поднят российский триколор.

Советское государство прекратило свое существование, однако элементы советского жизнеустройства продолжали существовать, трансформируясь до неузнаваемости, еще долгие годы.

Советское общество, собственно, представляло собой сеть трудовых коллективов-общин: заводских цехов, отделов учреждений, университетских кафедр, армейских и милицейских подразделений, совхозов, колхозов. Об этом писал социолог А. Зиновьев в своем исследовании «Коммунизм как реальность». К концу советского периода, в 1983 году, трудовые коллективы и их роль в жизни советского общества были признаны и оформлены юридически — в Законе СССР о трудовых коллективах. Это наследники традиционных для России коллективистских институтов, таких как крестьянская община и работная артель. Они в СССР выполняли сразу несколько социальных функций.

Первая, конечно, экономическая. Получали от государства задания на пятилетку, разработанные Госпланом, и под руководством администрации предприятия, а также партийных комитетов выполняли их. Взамен получали от государства обеспечение — денежное в виде зарплаты, премии, а также натуральное в виде бесплатных медицинских услуг, служебного жилья, места в детсадах, путевок в санатории и дома отдыха. Трудовые коллективы могли влиять на распределение материальных благ администрацией: на общих собраниях оценивался трудовой вклад каждого, выдвигались предложения о премировании лучших работников, о помощи в плане получения жилья, путевок, и наоборот — о наказаниях для нарушителей трудовой дисциплины, пьяниц и лодырей. Распределением благ среди работников занималась также профсоюзная организация.

Вторая функция — нравственно-духовная. Идеология советского государства провозглашала, что цель советских граждан — построение коммунизма — общества, где будет уничтожена эксплуатация человека человеком, обеспечены материальные и духовные потребности людей, достигнута полная солидарность и социальная гармония. Считалось, что институциональные препятствия для этого уничтожены с переходом к социализму и упразднением частной собственности на средства производства и класса эксплуататоров. Следовательно, оставалось лишь два препятствия для трансформации советского социализма в полный коммунизм — существование зарубежных капиталистических стран и моральное несовершенство реальных советских людей, которое объясняли «родимыми пятнами капитализма».

Если отодвинуть в сторону первый фактор, то остается моральное совершенствование. Эта обязанность была возложена на партийные комитеты в трудовых коллективах.

Партия в СССР была чем-то средним между «государством в государстве» и «светской церковью», которая провозглашала нравственные идеалы, изложенные в «Моральном кодексе строителя коммунизма». Считалось, что в партию идут лучшие люди, достигшие высокого уровня сознательности и морали. В реальности, конечно, все было сложнее. В партийные комитеты обращались обманутые жены, родственники пьяниц и дебоширов, родители, которых обижали дети. На партсобраниях обсуждался нравственный облик товарищей, выносились порицания.

Наконец, третья важнейшая функция трудовых коллективов — экзистенциальная. Вся жизнь людей проходила в рамках коллективов. Здесь не только работали, но и общались, вместе отдыхали, отмечали праздники, дни рождения, участвовали в самодеятельности, влюблялись, женились. В идеале всякий советский человек пожизненно был приписан к какому-либо трудовому коллективу. Как, например, сейчас в Японии. Жизнь, конечно, отличалась от идеала: были любители бродяжничества, так называемые летуны. В СССР не любили тех, кто менял место работы в погоне за красивой жизнью. При Сталине по закону нельзя было самовольно сменить место работы. Каждый трудился там, куда его поставило государство, причем место работы записывали даже в первый советский паспорт 1932 года, наряду с местом жительства и национальностью. Позднее эту норму отменили, но она сохранилась как нравственное требование.

Даже выйдя на пенсию, человек оставался частью коллектива. Его навещали, приглашали на былое место работы по праздникам, вручали подарки и денежные выплаты.

Коллеги провожали советского человека в последний путь, как правило, за счет коллектива.

Ячейкой советского общества и жизнеустройства был именно трудовой коллектив. Он и стал мишенью для удара либерал-реформаторов 1990-х.

Американцы разводили руками: такого не может быть!

Конечно, разрушение советской общины имело и объективные причины. На любую общину разрушительно действуют рыночные отношения, которые разъединяют людей, превращают их в индивидуалистов. С конца 1960-х в СССР стал развиваться нелегальный, «черный рынок», играя все большую роль в жизни общества. Одновременно с этим стала блекнуть идеология, превращаясь в формальность. В реальной жизни стремление к коммунизму и к трудовым подвигам стала вытеснять погоня за дефицитом, который зачастую можно было приобрести лишь у спекулянтов.

Но в 1980-х крушение советского социализма было еще не предопределено. Это произошло, когда неумелые реформы по «перестройке» социализма, предпринятые Горбачевым, лишь ухудшили ситуацию. В среде партноменклатуры и интеллигенции сформировалась радикальная группировка, которая взяла курс на сознательное разрушение советского государства и строительство капитализма с дележом созданного при социализме.

В перестройку были разрешены так называемые кооперативы, а по сути была легализована теневая частнособственническая экономика. На вторую половину 1980-х пришлась первая волна оттока людей из советских общин. Бывшие заводские инженеры, бухгалтеры, учителя становились продавцами китайского и турецкого ширпотреба, официантами в кооперативных кафе, а кому повезло — клерками на биржах и в коммерческих банках, которыми руководили бывшие комсомольские и партийные функционеры.

Процесс продолжился с еще большей интенсивностью в начале 1990-х, когда к власти пришли Ельцин и его клика и прямо заявили о том, что с социализмом покончено и в стране строится рыночная экономика. Люди поначалу пытались имитировать советские практики, но неудачно.

Автор этих строк помнит, как в начале 1990-х, будучи молодым кандидатом наук, подрабатывал в частном вузе и как там бывшие советские преподаватели, как и раньше, пытались собираться на чаепития на кафедрах, вместе отмечать дни рождения. При этом они уже были не члены одной общины, а наемные работники, которые должны были конкурировать друг с другом. Плановая экономика подталкивала людей к сотрудничеству, а капитализм и рынок — к конкуренции и вражде. Поэтому постепенно рушились товарищеские отношения, бывшие друзья становились врагами, на первый план стало выходить делание денег, а не служение просвещению… Там, конечно, хорошо платили, но атмосфера вскоре стала очень тяжелой, напряженной, настороженной…

Либерал-реформаторы из команды Егора Гайдара мечтали разрушить государственный сектор, покончить с советской трудовой общиной. Правительство сознательно ставило целью банкротство предприятий, которые считало неперспективными, с тем чтобы, как потом признавался Гайдар, создать рынок труда. И здесь их ждала неудача.

Люди до последнего не желали увольняться с родных заводов и фабрик, где они проработали всю сознательную жизнь. Им месяцами не платили зарплату, администрация распродавала заводские пионерлагеря, санатории, отказывалась от поликлиник и детсадов, а они все равно приходили и работали, надеясь на лучшее.

Американские консультанты, которые были приставлены к нашим «реформаторам», разводили руками: такого быть не может! Если наемному рабочему не платят, он увольняется и ищет предприятие, где будут платить, и платить хорошо. Работник при капитализме — продавец своей рабочей силы!

Но вот незадача — советские люди, оказавшиеся в антисоветском обществе, все равно отказывались действовать в соответствии с законами западного «гомо экономикус»! Они мыслили и действовали в русле русской, социалистической, моральной экономики: родной завод или вуз поил и кормил меня много лет, я получил от него жилье, мои дети выросли в его детском саду, так неужели я брошу его, когда он переживает трудные времена?! Предприятие, родной трудовой коллектив действительно были общиной, где не действуют законы рынка, где господствует дух солидарности и взаимопомощи.

По сути, государство просто отказалось от целых отраслей экономики, социальной, культурной сферы. Американский журналист Пол Хлебников вспоминал в своей книге «Крестный отец Кремля. Березовский и разграбление России», насколько он был шокирован разговорами с лидерами реформаторов вроде Гайдара или Ясина: они говорили о России и россиянах «с такой ледяной отстраненностью, что можно было подумать, они описывают чужой народ». Так, Ясин жаловался Хлебникову, что в стране осталось еще производство: «Японцам и немцам (после Второй мировой войны) было проще, потому что их промышленность была разрушена, они жили под оккупационным режимом и уже было сделано достаточно, чтобы расчистить грунт и можно было строить заново. К сожалению, Россия не в таком положении». Гайдар заявил ему: «Научные учреждения могут подождать! Северные районы нам не нужны! Старое поколение виновно...».

Колхозно-совхозная система была просто разрушена, и миллионы крестьян, так и не ставшие преуспевающими фермерами, как обещали им либералы, стали вести примитивное натуральное хозяйство, как их предки лет триста назад. Многие спивались и деградировали, а те, кто поактивнее, особенно молодежь, ринулись в города.
А в городах на произвол судьбы были брошены предприятия военно-промышленного комплекса — Борис Ельцин был уверен, что Запад теперь наш первейший друг и военная мощь России больше ни к чему. Кроме того, зачем строить свои самолеты, если, продав нефть, мы можем накупить на нефтедоллары «Боинги»?

Советская трудовая община пыталась выжить в труднейшие 90-е вопреки бесчеловечному цинизму реформаторов экономики. И не просто выживала, пассивно сопротивляясь антисоциальной политике государства — она обнаружила в себе большой революционный потенциал.

О рабочих забастовках и маршах 1990-х, когда шахтеры приходили в центр Москвы и стучали касками об асфальт, кое-кто еще помнит. Всего два дня общероссийской забастовки — и правительство Черномырдина выполнило требования бастующих! Сердитые трудящиеся 90-х вообще были лишены почтения к начальству. Они не упрашивали униженно президента и премьера «разобраться», «принять меры», не мямлили: «Помогите, одна надежда на вас…» Тысячи ивановских ткачих пришли к Дому правительства и заявили, что не вернутся к станкам и «лишат штанов» не только все правительство, но и армию и милицию, если им не повысят зарплаты! Гайдар в тот же день распорядился перевести фабрикам Иваново 400 миллионов рублей.

Бастовали тогда не только рабочие. Еще в 1992 году по стране прокатились забастовки учителей, требующих повышения зарплат и выплат долгов. В одном Томске бастовали 48 школ, в Пермском крае — пять тысяч педагогов. В 1997 году в общероссийской забастовке учителей участвовала 51 тысяча человек. Единовременно в стране не работали 11 тысяч школ!

Но больше всего власть напугали массовые выступления студентов и молодых преподавателей в 1994 — 1996 годах, о которых тогда по указке Кремля промолчали «свободные СМИ», да и сейчас вспоминать не любят. Про это не рассказывал Парфенов в своем историческом телепроекте. Он показал лишь бабушек с кастрюлями и заявил, что «против демократии были только пенсионеры»…

Наступил 1999 год. Постаревший и больной Ельцин передал свои полномочия молодому и энергичному Владимиру Путину, в прошлом офицеру КГБ. Выжившая в 90-е трудовая советская община стала одной из опор новой власти. Тем более что она действительно сделала кое-какие шаги для умиротворения народа: обложила нефтяников и газовиков налогом, за счет которого пополнила бюджет, решила проблему неплатежей, обеспечила госзаказами военные производства. Война на Кавказе и стягивание кольца НАТО вокруг наших рубежей показали, что вооруженная по последнему слову техники армия нам еще ой как понадобится. Появились госзаказы и, соответственно, финансирование для учреждений образования, бюджетных организаций в сфере культуры. При этом, идя на первый срок, преемник Ельцина заверил, что пересматривать итоги приватизации не намерен. Любой порядок лучше хаоса бандитизма, который царил в 90-е, и народ, так или иначе, почувствовал некоторое облегчение. Бюджетники, члены трудовых советских общин, которые еще вчера отдавали свои голоса КПРФ, стали голосовать за партию власти.

Между тем новая политическая элита, окружившая президента, продолжала разрушать советскую общину, впрочем, как и все, что осталось от советской цивилизации — от системы здравоохранения до трактовок исторических событий. Объяснялось это просто: во-первых, они были наследниками Ельцина, Гайдара и Собчака и особо это не скрывали. А во-вторых, при всех своих заверениях в любви к «глубинному народу» помнили, как ведет себя этот «глубинный народ», соединенный в трудовые коллективы советского типа, в годину кризиса. В 90-х наши новоявленные капиталисты просто чудом избежали народной революции, которая вышвырнула бы их в Лондон и Париж на правах никому не нужных и нищих эмигрантов…

Решающую роль в разрушении трудовой общины сыграл закон о новой системе оплаты труда бюджетников. Он предоставил руководителям бюджетных предприятий и организаций право самим распределять львиную долю фонда заработной платы. Естественно, вскоре в большинстве таких организаций появились свои «кулаки» и «бедняки» — одни получали сотни тысяч, а другие — 15 — 20. Как и российскую крестьянскую общину в годы нэпа, трудовую общину в эпоху реставрации капитализма губит финансовое и имущественное расслоение.

Между тем трудовая советская община — это не только архимедова точка опоры, с помощью которой можно перевернуть олигархический капитализм. Трудовые коллективы, еще помнящие советские традиции, помогут воссоздать промышленную, социальную, культурную мощь России.