+2 °С
Облачно
Cоциум
10 Января 2020, 06:43
Кто, кроме писателя, скажет людям правду
Фронтовик Талха Гиниятуллин имел на это право
Фото из личного архива Талхи Гиниятуллина
Прошло уже более 40 дней, как не стало одного из лучших российских прозаиков Талхи Юмабаевича ГИНИЯТУЛЛИНА. Этот разговор состоялся незадолго до его кончины, возможно, это одно из последних интервью с писателем. Он уже еле ходил, плохо слышал, практически не видел. Но вот начинает рассказывать… и ты забываешь, что перед тобой больной старик, которому за 90. Все мысли — только о литературе. Восхищается Чеховым, Толстым, Блоком, Брюсовым, Рами Гариповым, приводит из их произведений длинные отрывки (откуда такая память!), подробно останавливается на сильных и слабых сторонах Бальзака, Гете и других классиков, демонстрируя феноменальное знание мировой литературы. Он не умеет притворяться, говорит что думает, простым, понятным языком. Вдруг понимаешь величие момента — перед тобой один из последних представителей того поколения, которое с оружием в руках защитило Родину от немецких захватчиков, живой классик современной литературы, давно достигший тех творческих вершин, на которые более молодые поколения башкирских писателей только мечтают взобраться. Когда мы встретились для беседы, страна готовилась к очередной годовщине Победы в Великой Отечественной войне и в который раз ухудшились отношения с Украиной. Естественно, именно с этих тем и начался разговор.
— Талха Юмабаевич, как вы относитесь к событиям на Украине, ведь вы непосредственный участник операций против бандеровцев?
— Хрущев подарил Крым Украине — это было большой ошибкой. Этот поступок Никиты Сергеевича ничем нельзя оправдать. Я считаю, что Крым действительно наш, его присоединение к России закономерно. А Хрущев — один из тех, кто устроил в стране настоящий террор. Документы подтверждают это. Сохранились его письма к Сталину. «Иосиф Виссарионович, разрешите расстрелять дополнительно тысячу кулаков»,— просит он. В это время он руководил Украиной. «Расстреляй, Никита», — разрешает вождь. А Хрущев и рад стараться. Откуда у полуграмотного деятеля государственное мышление? Он никак не мог представить, что Союз в будущем развалится. Наверное, в какой-то мере хотел смыть свой грех перед украинским народом.
В 1945 году нашу 17-ю гвардейскую кавалерийскую дивизию передислоцировали из Германии на Западную Украину, квартировались подо Львовом. Тогда шли регулярные кровавые стычки с бандеровцами. У многих добротные хаты, народ живет сравнительно богато. Заходим к ним домой, интересуемся, нет ли тут бандеровцев. Не видали, не знаем, говорят. А вечерами эти же люди с оружием в руках ведут охоту на местных активистов, руководителей. Леса полны их сторонниками. Нам запрещали выходить куда-либо из части. Солдаты время от времени пропадали без вести — кто-то пошел за дровами в лес, кто-то на свидание и не вернулись. Жаль, потомки этих бандеровцев теперь рулят на Украине.
– Мы готовимся отметить очередную годовщину Великой Победы. Какие ассоциации вызывает у вас война теперь, что вы прежде всего вспоминаете?
— Я попал на войну восемнадцатилетним деревенским пацаном, который ни слова не понимал по-русски. Меня практически некому было провожать, тем более плакать, когда я уезжал из Уразово. Во время передышки между боями один из моих товарищей сказал, мол, тебе хорошо, ты сирота, убьют — никто горевать не будет. Отчасти он был прав. Мы потеряли около 27 миллионов человеческих жизней, война повлияла на судьбы каждой семьи, каждого в отдельности. Многие остались инвалидами, потеряли руки, ноги, но они были рады и счастливы, оттого что остались живы. Но разве это было счастьем? Война ранила их души, расшатала психику. На войне ты должен убивать, потому что принял присягу. Если не будешь убивать, ты трус и предатель Родины, самого убьют, — философия войны такая. Мои закадычные друзья детства вернулись с войны живыми. Но один сошел с ума, второй умер, оставив недопитую бутылку водки. Война изранила их души. Я рассказываю об этом в таких произведениях, как «Вот кончится война», «Атака», «Страх», «Нас остается мало». Они о том, что вернувшиеся с войны с победой солдаты зачастую подвергались еще большим ударам судьбы. Многое было пережито лично мной. Парадокс, но если бы я не был участником войны, то и писателя Анатолия Генатулина не было бы. Наверное, я овладел бы какой-нибудь профессией, потому что всегда был упорным, любопытным, стремился к совершенствованию. То что я остался в живых, воспринимаю как подарок судьбы. Значит, я должен писать об ужасах войны, чтобы следующие поколения узнали о них от непосредственного участника тех страшных событий. Ведь желающих переписать историю немало.
— Существует мнение, что внимание к себе фронтовики ощутили лишь после 30-летия Победы, а до этого они не чувствовали поддержки и помощи государства. Вы с этим согласны?
— Я уже говорил, что на фронт мы попали восемнадцатилетними пацанами. С войны вернулись с телесными и душевными ранами через шесть — восемь лет, не получив образования, какой-либо специальности и были годны лишь для физической работы. Я сначала строил туннель на Кавказе, потом устроился фрезеровщиком на арматурный завод в Москве. Трехсменная работа, а еще пытаюсь учиться в вечерней школе. Постоянный недосып, сам инвалид, здоровье подорвано. И в это время попадаю на работе под сокращение. Самое страшное, что выгнали из общежития, да еще лишили московской прописки. А так бы я нашел какую-нибудь работу, работал же потом вахтером, кочегаром, гардеробщиком… Добиваясь справедливости, дошел до Верховного Совета РСФСР.
«С вами совершенно правильно поступили, мы освобождаем Москву от нежелательных элементов», — сказали мне в приемной. «А мне куда идти?» «Откуда приехали, туда и езжайте».
Вот так я оказался на улице. На Кавказе туннель достроили, работы нет, в деревне никто не ждет. Ночую на вокзале. Однажды наткнулся на интересную информацию в газете. Оказывается, американские ветераны вьетнамской войны, протестуя против безразличия государства по отношению к ним, свои ордена-медали выбросили перед памятником президенту Аврааму Линкольну. Вот это да!
Я сразу направился в исполнительный комитет нашего района, зашел к лишившему меня прописки Алифанову, положил ему на стол свой орден, две медали и сказал: «Вот вы кого выгоняете на улицу!» — «Я вас не выгоняю».
Я положил перед ним бумагу с его резолюцией. Он уставился сначала на меня, потом на заявление. Я смотрю на него. Этот бессловесный поединок, который решил мою судьбу, продолжался десять минут.
«Награды уберите, заявление оставьте», — наконец сказал он.
«Награды уберите, заявление оставьте», — наконец сказал он.
Орден и медали меня тогда спасли. Если бы не безвыходная ситуация, я не прибег бы к их помощи.
— В официальной печати, литературе, кинематографе советский солдат всегда представал в образе богатыря, который не ведает сомнений и всегда готов к подвигу. А ваш солдат цепляется за жизнь, он боится смерти, часто колеблется, не лишен недостатков. Может быть, поэтому ваши произведения дошли до читателя спустя десятилетия после того, как были написаны?
— Я долгие годы носился со своими произведениями по редакциям московских журналов. Долго не печатали, рукописи возвращали — неформат, так нельзя писать о войне, говорили молоденькие ребята. Но нельзя скрывать правду жизни. У меня как-то брал интервью французский журналист. Были, мол, на фронте случаи изнасилования немок? Почему я должен врать, что ничего такого не было? Давайте смотреть на эту ситуацию с точки зрения этих солдат. Эти молодые ребята четыре года не видели женщин, каждый день теряли своих товарищей, видели зверства фашистов, как они издевались над нашими детьми, женщинами. Конечно, среди солдат были и матерые уголовники, и те, кто на войне потерял свой человеческий облик. А на другой стороне немки, которые от страха готовы были на все. Если вам жалко свое население, зачем же вы ведете захватническую войну? Я помню приказ Рокоссовского о вежливом отношении к мирным гражданам.
Слышал и про случаи расстрелов наших солдат, нарушивших этот приказ.
Французский журналист еще интересовался, били ли нас командиры. Я как-то в столовой украл банку тушенки, старшина поймал и привел к командиру. Тот дал волю рукам: воспитывает меня, стращает, мол, родителям письмо напишу, у товарищей крадешь. Когда узнал, что я сирота, пожалев, отпустил. А ведь мог отправить в штрафроту. Нас кормили плохо, особенно в начале войны, постоянно хотелось есть, одной капустой и пшеном сыт не будешь. Вот и воспитывали нас отцы-командиры кулаками, может быть, хотели таким образом «вылечить» нас от любви к жизни — ведь солдат не должен цепляться за жизнь, иначе это плохой солдат. Он всегда должен быть готов умереть за Родину.
— Ваш стиль в литературе ни с каким другим не спутаешь…
— Написано, действительно, немало, но до сих пор язык не поворачивается называть себя писателем. Я не преувеличиваю. В моем доме в Уразово висит портрет Чехова. На себе чувствую и внимательный взгляд Толстого. Вот они настоящие писатели. Я бы назвал себя литератором. Особую радость доставляет мне то, что мое творчество знают в Башкортостане. Я вырос в башкирской деревне, с детства полюбил книги, зачитывался произведениями Тукая, Гафури. Хотя я пишу на русском, колорит малой родины, характеры, образы односельчан в какой-то мере находят отражение в произведениях. Председателем колхоза у нас работал Фазыл Аллаяров. Сам был неграмотным, но с односельчанами умел работать, был непререкаемым авторитетом для всех. Когда он отдыхал, когда спал, неизвестно — все время был на ногах, слыл удивительным трудоголиком. А у него кроме рваной фуфайки ничего не было, даже костюма. Говорят, видели его плачущим только один раз — когда за какую-то провинность освободили от работы. Вот эти Аллаяровы и кормили страну.
Мне безумно приятно, что мои книги переведены и на башкирский язык. Я не устаю благодарить за это своего доброго друга Амира Аминева. Быть признанным на своей малой родине — это счастье для всех творческих людей.
— Талха Юмабаевич, какие произведения обязательно должны прочесть наши современники? Что вы читаете сами?
— Один итальянский критик, литературовед, высказал интересную мысль. Европейская литература великая, есть у нас такие классики, как Гете, Данте, Шекспир, есть маститые современники, но мы любим русскую литературу, у нее есть душа, она духовна, сказал он. Действительно, у французов есть Флобер, Бальзак, более сложный для восприятия, Мопассан куртуазен. В русской литературе можно без конца перечитывать «Хаджи Мурата» Толстого, «Шинель» Гоголя, рассказы и повести Чехова. Сейчас я перечитываю его повесть «Степь».
Вспомним Пушкина:
И долго буду тем любезен
я народу,
Что чувства добрые
я лирой пробуждал,
Что в мой жестокий век
восславил я свободу
И милость к падшим призывал.
Обратите внимание на последнюю строку. Действительно, наши лучшие произведения — о простом человеке. В нашей литературе можно найти ответы на все вопросы. Однажды внучка, которая собралась замуж, спрашивает меня: «Дедушка, скажи, а что такое любовь?». Я не могу ответить на этот вопрос, говорю, но ты прочти рассказ Гоголя «Великосветские помещики» и найдешь ответ, как это уже сделали Белинский, Аксаков и другие. В рассказе Чехова «Три года» есть интересные мысли о природе, любви. Помните, женщина признается в любви к своему мужу спустя три года после свадьбы. Три года спустя! А ведь она, дочь богатой дворянки, когда выходила замуж за небогатого торговца, таких чувств не испытывала. Значит, ей повезло соединить свою судьбу с человеком, который постепенно завоевал ее любовь.
— Когда издали повесть «Туннель» в Германии, немцы оценили ее как самое сильное произведение о войне, где с удивительной точностью описан национальный характер. А сами когда поняли, что не можете не писать?
— Когда напечатали «Туннель» в Германии, я получил гонорар — 70 рублей! Помню, от удивления даже спросил, почему не 700 хотя бы? Я раньше любил получать гонорары, но потом понял, что эта любовь не взаимна, мало платят (смеется). Когда в Индии напечали мой рассказ, даже не пошел на почту за гонораром. Пусть эта деталь подчеркнет материальное положение писателя. А почему начал писать? Потому что не видел себя в другой профессии. Из меня не вышел бы ни министр, ни генерал, ни математик, и разбогатеть я не сумел бы. Долго не верил, что написанное мной когда-нибудь напечатают.
Когда в 1961 году рассказ «Аю-таш» напечатали в «Дружбе народов», сильно удивился. А когда «Огонек» впервые напечатал один из рассказов, был просто ошарашен. Журнал в то время был очень авторитетный, с огромным тиражом. Что же я сделал? Купил десятки экземпляров, положил их на диване в своей коммунальной квартире и там заснул. Помню, радовался, что наконец-то сплю на своих произведениях. Потом таких ярких эмоций не испытывал, потому что написанное не сразу доходило до читателя. Много приходилось ходить по редакциям, издательствам. Чаще получал отказ, рукописи годами, даже десятилетиями лежали в редакциях. Очень редко хвалили.
— А что вы посоветовали бы молодым литераторам?
— Не бойтесь жизненной правды, особенно сейчас, когда люди стали более жесткими, практичными. Если не писатель, то кто донесет до людей правду? Некоторые авторы не могут найти сюжеты для своих произведений. Сегодня все прилавки заполнены книгами Донцовой, Дашковой. Но это не настоящая литература, однодневные вещи, которые читают, чтобы скоротать время. Вспомним еще раз Чехова. У него тоже как-то спросили, мол, где находите сюжеты? Хотите, напишу про сигаретную урну, ответил он. Действительно, каких только разговоров не наслушаешься в курилке, у каждого курильщика своя судьба. Нужна лишь писательская фантазия. Я Чехова часто перечитываю и каждый раз открываю для себя что-то новое. Помните, «В овраге»? У молодой женщины Липы была когда-то своя семья, но новорожденного ребенка хозяйка имения специально уронила в кипяток, трагически погибает и муж. Теперь она вместе с другими женщинами с раннего утра до позднего вечера работает в поле. Каждый день они проходят мимо дома, где Липа провела очень короткое счастливое время. Женщины по дороге все время поют, а около дома громче всех поет Липа. Когда я читаю эти строки, все время плачу. Будто слышу ее голос, безумный от нечеловеческого горя и безысходности. Чехов умеет задевать самые тонкие струны души. Вот с кого нужно брать пример.
