Взгляд с вражеской стороны

Зверства германских фашистов, творимые во время Великой Отечественной войны, известны из книг и кинофильмов. Лучше смерть, чем плен, считали советские воины. Но для человека естественно стремление выжить любой ценой, хотя в гитлеровском плену это удалось не всем. Воспоминаниями о своем трагическом опыте делится инвалид войны Искандар Гарифович Нуреев. До войны он окончил училище искусств по классу фортепьяно, позже — Уфимский электромеханический техникум, Рижский общественный институт патентоведения. Работал в НИИнефтемаш. Записи его воспоминаний любезно предоставила редакции его дочь Марина.

Маневры? Нет, война

Моя гражданская жизнь прервалась в ноябре 1940 года на целых шесть лет. Полгода я прослужил стрелком в пулеметном взводе в Прибалтике. Весной сорок первого наш полк переправили в Литву в летний лагерь, расположенный в большом лесу близ города Шауляй. Находились мы здесь недолго: 19 июня полк по тревоге покинул лагерь, прошел около суток маршем до государственной границы, занял оборону. Каждый боец выкопал себе неглубокую ячейку для укрытия. Мы все думали, что идут маневры. Однако немецкие самолеты со свастикой на крыльях довольно низко пролетали над нами в глубь нашей территории.

Вскоре мы получили приказ обстрелять ближний лесок. Открыли огонь. И тут же в ответ раздались залпы орудий. Получалось, это не маневры… Так неожиданно для нас началась война.

На вторые сутки стало известно, что противник, обойдя нас или высадив десант, захватил штаб нашей дивизии, и нам нужно было идти на помощь. Получив приказ об отступлении, мы вышли из леса и тут же попали под мощный артобстрел. Оказалось, над лесом завис большой воздушный шар с немецким наблюдателем, который корректировал обстрел. Пришлось выходить из леса в другом месте.

Город встретил нас шквальным пулеметным огонем. Мы, пригнувшись к земле, побежали назад к лесу. Вскоре из города выехали на мотоциклах немецкие солдаты и начали обстреливать лес. Солдаты разбежались кто куда. С двумя новыми товарищами мы самостоятельно направились на восток, надеясь на соединение со своими частями. Шли несколько недель, пытаясь выйти из окружения. Пробирались главным образом ночами, чтобы избежать встречи с немцами, а их было уже много в деревнях и на больших дорогах.

Скитания по лесам

Оставшаяся у нас провизия в виде сухого пайка закончилась. Несколько дней ничего не ели, сильно голодали, ослабли. Не выдержав голода, решили осторожно подобраться ночью к домику, одиноко стоявшему на пригорке около леса. Вокруг дома и на дворе никого не было. Мы тихо постучали в окно. Никто не отозвался. Постучали сильнее. В окне показалось испуганное лицо старичка. Увидев нас, он замахал руками, давая нам понять, чтобы мы скорее ушли отсюда. Мы знаками показали старику, что хотим есть. Старик отошел от окна и через некоторое время показался в сенях. Он оказался русским. Оглядываясь вокруг, тихо сказал: « Идите вон туда, за овражек, я принесу вам что-нибудь поесть».

Через некоторое время старик появился со свертком в руках. Он принес полкаравая хлеба, сало, сыр и крынку молока. В свернутой бумажке оказался табак. Мы горячо поблагодарили нашего благодетеля. Впервые за долгое время нашего блуждания удалось так хорошо подкрепиться. Выпив молоко, вернули хозяину пустую крынку. Он предупредил нас, что вокруг немецкие солдаты.

Добыча айзсаргов

Во время попыток выйти из окружения мы еще несколько раз тайком подходили к отдельно стоявшим домам и доставали продукты. Некоторые сочувствующие жители, накормив нас, давали еду в дорогу.

Однажды попали под сильный дождь. Промокшие до костей, усталые, решили обсушиться и передохнуть в пустом сарайчике, одиноко стоявшем среди колосящихся хлебов. На довольно большом удалении от него виднелся дом. В полусгнившей крыше мы сделали дыру, чтобы можно было через нее наблюдать за домом и окресностями.

Вскоре наш наблюдатель сообщил, что из домика вышли несколько человек и на повозке поехали в нашу сторону. Едва мы успели обуться, как повозка подъехала. Бежать было поздно. Оставалось только спрятаться в дальнем углу чердака и ждать, что будет дальше. Со скрипом открылись двери, мужчины о чем-то говорили на литовском языке.

Один из них забрался наверх и увидел нас. Мы показали ему знаком, чтобы он молчал. Он стоял, растерявшись, не зная, что делать. Тем временем второй тоже поднялся наверх. Увидев нас, он сразу понял, что мы советские солдаты, и начал нас уговаривать сдаться немцам, сказал, что скрываться бесполезно, мы в глубоком тылу у германцев. Не дождавшись согласия, он торопливо направился в сторону дома. У нас мелькнула догадка, что он может привести немцев. Мы побежали к лесу, стремясь как можно дальше уйти от этого злополучного места.

Блуждая по лесу, часто видели, как по дорогам бесконечным потоком идут немецкие автомашины с солдатами, артиллерией. Осознав, что нам грозит неизбежное пленение, решили разобрать винтовки на части и утопить в озере.

Окончательно ослабев, однажды мы забрались в высокую рожь, чтобы там переночевать. Под утро нас разбудили громкие голоса немецких солдат и местных жителей (это были айзсарги — литовские фашисты). Оказывается, они плотной цепью прочесывали поля. Так в середине июля мы стали пленными.

Лагерный рацион

Солдаты отконвоировали нас в деревню. В подвале какого-то дома уже было около 50 военнопленных красноармейцев. Спустя сутки нас погрузили в автомашины и повезли в лагерь у города Тильзита (теперь — Советск). Жизнь в лагере была ужасной. Целый день находились на солнцепеке, без воды. Потом два раза в день стали давать по пол-литра так называемого супа, который состоял из чуть тепленькой воды и двух-трех кусочков капустных листьев. Вечером давали граммов по двести хлеба, который на 90% состоял из свекловичных листьев — это была какая-то липкая масса, напоминавшая глину. Этот рацион окончательно доконал военнопленных, ослабевших настолько, что многие почти перестали ходить. Целыми днями сидели и лежали на голой земле в каком-то оцепенении, в полузабытьи. Вставать почти не было сил, кружилась голова.

Многие пленные оставались даже без этой скудной порции. Для получения пайка все выстраивались в колонну. Крайний в шеренге получал одну буханку хлеба на пятерых. Отойдя в сторону, он делил ее на равные части. Но попадались бессовестные люди: получив буханку хлеба, они тут же скрывались в толпе. Мне повезло. Я попал в группу пожилых работников строительного батальона, которые возводили укрепрайоны около границы. Они были из одной деревни, наша пятерка была очень дружной.

Однажды немцы внесли в лагерь несколько бочек с водой. Пленные бросились утолять жажду. Поскольку бочки стояли около проволочных заграждений, то многие оказались в запретной зоне, часовые с вышки немедленно открывали пулеметный огонь. Так многие погибли из-за глотка воды.

Эшелон в Германию

Через пару недель нас погрузили в вагоны и отправили в Германию. Вагоны были так набиты пленными, что можно было только сидеть, поджав ноги. Было очень душно. Не давали ни хлеба, ни воды.

На остановках солдаты часто врывались в вагоны и придирались к разным мелочам, избивали. Пол нашего вагона оказался с маленькой дырочкой. Немцы заявили, что это наших рук дело, и стали требовать сдать все ножи. Мы молчали. Отдать нож значило признать себя виновным. Гитлеровцы, видя, что мы не выполняем их приказ, начали нас бить.

Я сидел в углу вагона и успел спрятать свой перочинный ножик в воротник шинели. Позже он мне очень пригодился. Ножик был складной, универсальный (имел шило, отвертку, консервный нож и др.). Позже я предложил французскому военнопленному обменять его на две пачки сигарет. Сигареты отдал нашему лагерному повару. За это он иногда приносил мне кусок хлеба или суп в котелке.

Саша № 1426

Привезли нас в большой лагерь Берген-Бельзен. Разместили в бывших конюшнях, переодели в старые рваные пиджаки и брюки с крупными буквами «SU», что означало «Советский Союз». Такие же буквы были написаны и на пилотке. Вместо обуви выдали деревянные колодки. Они были очень неудобные, и мы в первый же день натерли себе ноги. Ходить в них можно было только медленно.

Несколько раз под конвоем выводили на железнодорожную станцию за какими-то длинными досками. Говорили, что они предназначались для постройки бараков для пленных. Одну такую доску несли 8 — 10 человек — настолько мы были слабы. Отставать от колонны нельзя — стреляли без предупреждения. Вместе с доской иногда приходилось тащить и ослабевшего товарища, спасая его от верной гибели.

В лагере выдали личный опознавательный знак — металлический жетон с указанием присвоенного номера, который мы должны были носить на шее поверх одежды. Мой номер был 1426. С этих пор нас лишили фамилий и имен — их хранили лишь анкеты, где я записался русским колхозником Александром Григорьевичем.

Забегая вперед, скажу, что в плену среди своих товарищей я назывался Сашей. После окончания войны и освобождения из плена мы находились в фильтровальном лагере НКВД, где на допросе я назвал себя настоящим именем — Искандером Нуреевым, татарином. Узнав это, мои товарищи, все русские, очень удивились тому, что я так хорошо говорю по-русски и совсем не похож на татарина.

В конце 1941 года я оказался в Тартунском лагере, где нас заставляли копать ямы, чистить снег на дорогах. Мы жили в дощатых бараках. Время было зимнее, мы были плохо одеты. Некоторые, достав бумажные кули из-под цемента, вырезали в них отверстия для рук и головы, надевали их поверх пиджака. Я тысячу раз радовался тому, что не бросил в жаркую погоду, как другие, свою затасканную, невзрачную на вид шинель. Портянки и рукавицы из нее спасали от холода.

Сердобольные европейцы

Как-то летом нас отконвоировали очищать канаву вдоль дороги. За канавой виднелись небольшие фруктовые сады. К изгороди подошла женщина, о чем-то поговорила с часовым и немного погодя появилась с полной корзиной яблок. Бывают же на свете такие добрые люди, подумалось мне. На этом объекте мы работали несколько дней, и каждое утро находили небольшие свертки. Женщина стояла около дома, молча показывала нам рукой на свертки с хлебом, колбасой, салом и яблоками. Вот и сейчас, спустя 60 лет, когда я пишу эти воспоминания, на глазах невольно появляются слезы.

Весной 1942 года у нас в лагере умерло много людей. Оставшихся в живых перевезли в лагерь близ Магдебурга. Рядом был еще один лагерь с французскими, бельгийскими и голландскими военнопленными. Лагеря разделяла высокая металлическая сетка. По возможности они передавали нам или подкладывали под забор сигареты, хлеб, иногда даже суп в тарелках. Европейских пленных кормили несравнимо лучше, чем нас. Через Красный Крест им шли посылки с продуктами и одеждой. Только советские пленные не получали никакой помощи: наша страна отказалась подписывать Международную конвенцию о содержании военнопленных. Мы оказались совершенно беззащитными перед произволом фашистов.

На заводе не прижился

Однажды, работая на ремонте дороги, я уронил большой камень на колено. Нога опухла, я не мог ходить. Какое-то время занимался уборкой в бараке, а затем, когда опухоль немного спала, меня отправили на завод, приставив к немцу-фрезеровщику. Я подавал ему заготовки, подметал рабочее место. Пожилой, худенький, в очках немец относился ко мне с осторожным сочувствием — опасался мастеров. Однажды он дал мне понять, что за шкафом с инструментами он оставил мне еду. Действительно, я обнаружил на табуретке овощи и несколько ломтей хлеба.

Старик частенько незаметно подкладывал мне что-нибудь съестное, в отсутствие работы позволял отдыхать за шкафом. При появлении мастера старик громко требовал, чтобы я принес ему какой-нибудь инструмент, или заставлял чистить станок от стружек. С уходом мастера он опять отсылал меня за шкаф. Я уже стал немного понимать по-немецки. Вспомнил довоенную школу, уроки немецкого языка.

Однажды добрый старичок не вышел на работу. Ко мне подошел мастер с рабочим, немного знавшим русский язык. Оказалось, старик заболел, и мне придется учиться работать на станке. Я отказывался, уверяя, что крестьянин, совершенно не способен работать на станке. Мастер был непреклонен. Задание сводилось к тому, чтобы сделать прорези на какой-то металлической раме. Показав, как это делается, они ушли. Едва я взялся за работу, как тут же сломалась фреза. Подошел рабочий, назначенный в наставники, посмотрел на фрезу и буркнул: «Капут!». Сходил за мастером, который принес новую фрезу, закрепил ее в станке. Уходя, он погрозил пальцем, потребовав работать внимательно. В следующей раме прорезь оказалась намного длиннее, чем нужно было. Вернувшийся мастер, увидев это, громко начал ругаться, вытащил из кармана блокнот и записал мой номер.

Через несколько дней меня в числе других больных отправили в общий лагерь у города Ютерборг. Туда на двух больших автобусах приехали немецкие военные, а с ними два человека в белых халатах. Сказали, что будет медицинское освидетельствование. Нас стали по очереди заводить в один из автобусов. Меня заставили пройтись, поприседать. Врачи осмотрели больное колено, покачали головой.

Пленных, прошедших медкомиссию, посадили в автобусы и увезли, объявив, что их мобилизовали в немецкую армию. Я поневоле обрадовался, что колено все еще болит.

Поместье братьев Диппе

Месяца через два сформировали рабочую команду. Предстояло выполнять земляные работы — копать ямы, ровнять площадки. По утрам поочередно ходили с большим бидоном в столовую за кофе и хлебом на завтрак. Столовая находилась неподалеку от наших бараков. Повариха угощала нас бутербродами, давала вареную картошку и сырую морковку.

Однажды нас отправили в деревню на сельскохозяйственные работы: полоть сорняки, сажать картофель, сеять свеклу, убирать урожай, молотить зерно. Мы, конечно, были очень рады, что попали в поместье братьев Диппе — крупных немецких землевладельцев. В лагере был щадящий режим: подъем в 7 часов, завтрак — кофе с куском хлеба и чайная ложка повидла. Обед обычно привозили в поле (тарелка супа и кусок хлеба). Через час снова начиналась работа до 5 — 6 часов вечера. На ужин получали тарелку супа или каши. Отбой в 11 часов. Получалось, мы работали целый день наравне с немецкими рабочими. В этом лагере мы немного ожили.

Однажды во время обеденного перерыва мы расселись вдоль дороги под яблонями. Над моей головой висели яблоки, соблазняя меня. Я выбрал момент, когда часовой и мастер не смотрели в мою сторону, привстал и сорвал два яблока, быстро спрятав их в карманы брюк. Мой маневр повторил сосед, но неудачно: часовой заметил воришку и подошел к нам. Правда, перепутав, он ощупал мои карманы, забрал плоды и, ругаясь, зло толкнул меня на землю.

Запомнился мне и такой случай. Мы занимались молотьбой. Связанные снопы ржи были сложены в большом и высоком амбаре почти до самого потолка. Нам объяснили, что снопы в барабан нужно забрасывать по одному, иначе можно поломать молотилку.

Первое время все шло нормально. Потом вдруг молотилка остановилась: в барабан попало сразу несколько снопов. Начался ремонт, а мы с удовольствием отдыхали это время. В следующий раз все повторилось. Нас очень ругали, упрекая в непонятливости. Дело дошло до того, что комендант решил лично разобраться с бунтовщиками и пригрозил расстрелом.

Ахтунг!

Воздушная тревога!

Непостижимым образом у нас оказалась карта Европы, мы ее прятали в матрасе. Откуда ее ребята достали, не помню. Германию к тому времени союзники частенько бомбили. Работая в поле, мы раз за разом находили листовки, сброшенные с американских и английских самолетов.

Перед отходом ко сну нас пересчитывали часовые, закрывали двери на замок. Тут же собравшись за столом, мы рассматривали листовки. Немцев призывали отказаться от сопротивления и капитулировать. Из листовок мы также узнавали самые последние данные о линии фронта, проходившей в это время уже на территории Германии, в то время как немецкие газеты все еще писали, что фронт находится на советской границе. Немцы повсюду терпели поражение, отступали, теряя огромные пространства. Становилось ясно, что война подходит к своей завершающейся стадии. Одна из листовок оказалась особенно интересной. В ней была фотография участников Крымской конференции: Сталина, Рузвельта и Черчилля.
Авиация союзников (Америка и Англия) завоевала полное господство в воздухе. Их самолеты прилетали бомбить даже днем.

Однажды мы на поле высаживали картофель. Был полдень. Мы сели перекусить. Вдруг послышались надрывные, тревожные сигналы воздушной тревоги. И тут же на большой высоте замелькали, как белые бабочки, истребители-разведчики, выискивая немецкие самолеты. Но их не было видно. Затем над нами довольно высоко пролетела армада тяжелых бомбардировщиков. Мастер сказал, что они летят бомбить Берлин. Неожиданно в воздухе появился немецкий самолет и тут же был атакован двумя американскими истребителями. Фашистский самолет загорелся, начал падать.

Свершилось: криг капут!

В конце 1944 года в нашем лагере объявился немецкий офицер. Он вербовал пленных в русскую освободительную армию (РОА), которой командовал бывший советский генерал Власов. Желающих просили записаться. Таких не оказалось.

В лагере часто менялись охранники. Они были разные: одни смотрели на нас враждебно, другие были более миролюбивы, а некоторые относились даже с сочувствием.

Предпоследним часовым солдатом был молодой человек в очках, худенький. Относился он к нам более человечно, чем другие. Но больше всех мне запомнился другой, самый последний наш часовой. Это был пожилой человек, с редкими седыми волосами, интеллигентный, скромный. Во время работы на полях он временами разговаривал со мной. Так я узнал кое-что из его жизни. В армию его призвали недавно. А его отец в свое время был приближенным к императорскому двору. После прихода Гитлера к власти семья была репрессирована.

К весне 1945 года число сочувствующих нам росло. Мы часто слышали от поляков, что фашистская армия почти разгромлена, что советские войска подходят к Берлину, а союзники теснят гитлеровцев с запада.

И вот, наконец, свершилось то, чего мы так долго и томительно ждали. Однажды вечером наш пожилой часовой возбужденно сообщил: «Криг капут!» Конец, значит, войне. Сказал, развернулся и ушел. Дверь так и осталась незапертой. Значит, мы были свободны! Мы спустились во двор. Там было пусто. Ни одного человека. Ни коменданта, ни часового. Полное затишье.