Газета «Республика Башкортостан»

Военные годы маленькой Лии

Эвакуированные «звёзды», партизанская война в Кёнигсберге и конфеты от госпожи Рузвельт

Уфа. 45-й год.
Уфа. 45-й год.
Автор: Лия ГЛАДКОВА
Фото: электронные СМИ
версия для печати
Уфа. 45-й год.

Никто из моих близких не погиб в Великую Отечественную, однако и наша семья оказалась причастной к событиям тех лет.

«Сталинский ас» и «придворные тайны»

В 1941 году моя мама впервые в жизни поехала отдыхать, и именно 22 июня мы с отцом отправились ее навестить в Уфимский дом отдыха. Застали странную картину: все стояли на большой поляне и слушали по репродуктору речь Молотова. Тут уж было не до отдыха, — и мама вместе с нами в тот же день вернулась домой. Отец работал тогда в обкоме партии секретарем по сельскому и лесному хозяйству. В тот воскресный день к нему прискакал вестовой с пакетом и срочно вызвал на работу.


Очень скоро в городе появилось много высланных и эвакуированных, которых стали селить в уфимские семьи. В нашем доме тоже обосновались квартиранты, которых отец привел сам, познакомившись с ними на эвакопункте. Это была супружеская пара по фамилии Шварц. Эдуард Шварц был выдающимся летчиком-испытателем, одним из «сталинских асов»: он, например, испытывал самолеты, созданные легендарным авиаконструктором Роберто Бартини, первым в СССР налетал 500 тысяч километров и одним из первых был награжден орденом Красного Знамени. Правда, все эти подробности я вычитала недавно в интернете, а тогда мы знали только, что он известный летчик и что его выслали из Москвы как немца по национальности. В Уфе Эдуард Иванович, конечно, самолетов не испытывал, но работал все-таки по специальности: был одним из начальников аэропорта. Тогдашний уфимский аэропорт состоял всего-навсего из крошечного летного поля и при нем деревянного домика с башенкой. Человеком Шварц был добрейшим и скромнейшим, тихим, покладистым. Его характер как-то не вязался с героической профессией. Немецкое происхождение в нем никак не проявлялось — разве что в предельной аккуратности и собранности.


А жена его, Клавдия Арнольдовна, была дамой колоритной. Она никогда и нигде не работала. Живя у нас, целыми днями лежала на тахте с книгой, а когда Эдуард Иванович возвращался с работы — всегда поздно и всегда страшно усталый — и обессиленно садился на порог, она говорила ему с упреком: «Эдик, у меня же ботики немытые, а мне скоро на концерт». Видимо, благодаря связям мужа ей удалось добиться эвакуации в Уфу всех своих родных, да еще поселить их рядом, на одной улице. Из Москвы Клавдия Арнольдовна ухитрилась привезти весь свой богатейший гардероб — одних шуб, кажется, было не меньше пяти. Но при всей своей избалованности она отнюдь не была бессердечной. Не имея собственных детей, очень привязалась к нам с братом и, видя, как заняты наши родители, считала свои долгом заботиться о нас — например, водила на концерты. Если надо было показать нас врачу, это делала тоже она.


Помню смешной случай, когда во врачебном кабинете она заявила, что дети, мол, плохо кушают и нужно их лечить. «Ну, знаете, — ответил изумленный врач, — на плохой аппетит у меня с начала войны как-то еще никто не жаловался».


В Москве супруги Шварц вращались в самых высоких сферах, посещали официальные приемы в Кремле и были в курсе всяких «придворных тайн», которые и пересказывала у нас на кухне Клавдия Арнольдовна. Моим родителям она, видимо, вполне доверяла и не боялась, что они могут сообщить «куда следует». Но остерегалась, чтобы о ее рассказах не прознала еще одна жилица нашей квартиры, особа очень неприятная, эвакуированная из Харькова, жена сотрудника НКВД, сама, видимо, работавшая в том же учреждении. При ней был еще сын-подросток, предельно испорченный. Харьковские, к счастью, прожили у нас не слишком долго, а вот супруги Шварц — около двух лет, кажется, в 1943-м Эдуарда Ивановича отозвали обратно в столицу. Однако дружба с ними долго не прекращалась: уже после войны Клавдия Арнольдовна приезжала в Уфу на могилы своих родителей, а меня, когда я бывала в Москве, обязательно приглашала в гости. Одно время даже строила планы выдать меня за своего племянника.

Как папа деревню спас

С началом войны Уфа сильно изменилась. Население города увеличилось раз в пять: сюда кроме промышленных предприятий были эвакуированы Украинская академия наук, Киевский театр оперы и балета и Московская филармония. Хорошо помню совсем молодых тогда Давида Ойстраха, Эмиля и Лизу Гилельс, Льва Оборина, Якова Флиера, Бориса Гольдштейна и его сестру. Все они давали концерты, на которые мы и ходили с Клавдией Арнольдовной, а кроме того, проводили консультации в музыкальной школе, где я училась. Некоторое время на сцене оперного театра пел Сергей Лемешев. Мы, дети, тоже выступали — по госпиталям, которых было в городе огромное количество.


Школы были переполнены, и ученики занимались в три смены, часто без электрического света, при свечах. У меня до сих пор на пальце «военный» шрам: чистила свечку только что наточенным ножом и сильно поранилась. На второй год войны я сильно заболела: тяжелейшее воспаление легких, неделю пролежала в бреду. Ко мне несколько раз приглашали женщину-врача: позже рассказали, что лечила меня — и вылечила — сестра Якова Свердлова, видимо, эвакуированная в Уфу.


Отец хорошо знал о тяжелом положении села, о том, что крестьяне обделены топливом и продовольствием, голодают, и старался делать для них что мог. По крайней мере, одной деревне он помог выжить — родной деревне моей матери, Междугорной, расположенной под Белебеем. Жители деревни отца очень любили. Когда уже после войны ему случалось приезжать туда в командировку, то сразу по цепочке разносилась весть: «Костя приехал!» — все сбегались, и отца приглашали в ближайший дом, где обязательно наливали самогона, бражки или кислушки. В следующем доме угощение повторялось — и так до конца деревни. Отец, видимо, был стойким человеком: бывало, до последнего дома добирался только он один, а все сопровождающие давно лежали вповалку.

Этот смертельный Кёнигсберг

Заступничество за крестьян обошлось отцу дорого. Имевший бронь и не попавший на фронт, он все-таки оказался почти в военных условиях: в 1946 году его на два года отправили парторгом ЦК в Кёнигсберг, недавно освобожденный от фашистских войск. А поскольку незадолго до войны он окончил Лесотехническую академию, ему было поручено еще и восстановление двух целлюлозно-бумажных комбинатов.


В Кёнигсберге тогда шла самая настоящая партизанская война. Там активно действовало немецкое подполье, постоянно совершались диверсии: немцы подрывали дома, в которых жили советские инженеры и военные, вешали наших девушек-регулировщиц — одну из них повесили на памятнике Шиллеру. Во время прохода наших частей по городу на них внезапно рушились стены по обеим сторонам улицы и заваливали обломками. На отца тоже покушались: стреляли из сада возле дома, где он жил. На нервной почве у него даже произошло сужение пищевода, и он практически не мог есть. Ему становилось все хуже, а когда стало совсем плохо, известили нас. И тогда мама, взяв меня с собой, поехала к мужу. Так из глубокого тыла, каким была Уфа, я попала в атмосферу реальной военной опасности.


Жили мы в Кёнигсберге в хороших условиях, в доме из четырех квартир — как все советские специалисты. Город производил тягостное впечатление — от него остались одни развалины. Несколько раз мы ездили в Раушен, где до войны была дача Геббельса, — в этом месте можно было хорошо порыбачить. Побывали и на самой даче — в те дни там располагалась фотовыставка; среди фотографий помню снимок обгоревших останков Геббельса и его семьи. Видели и прославленный кенигсбергский зоопарк — в 46-м он являл собой плачевное зрелище: многие звери погибли, а уцелевшие были изранены. Больше всего почему-то запомнился бегемот со шкурой, сплошь покрытой шрамами.


Некоторое время я провела в пионерском лагере под Кёнигсбергом. Меня там взял под свое покровительство и защищал от чересчур агрессивных ребят мальчик по имени Юра Божьев. А через три года, когда я поступала в ЛГУ и мы, абитуриенты, жили в приспособленном под временное общежитие спортзале под названием «братская могила», я однажды, входя в этот спортзал, чуть не пристукнула дверью молодого человека. Им оказался тот самый Юра, приехавший поступать в институт имени Лесгафта. В пионерском лагере были и дети, недавно освобожденные из концлагерей. Помню двух девочек-сестер: у одной из них после пережитого возникла повышенная болевая чувствительность, а у другой всякая чувствительность, наоборот, исчезла.


В Кёнигсберге наша семья чуть не погибла и уцелела только благодаря случаю. При доме, где мы жили, служил немец-истопник — субъект неприятный, какой-то уж слишком угодливый, все время улыбался и кланялся. Жил он в подвале. И вот как-то раз родители послали меня к этому истопнику — чтобы затопил колонку. Я спустилась в подвал, но там никого не было, а на столе лежала какая-то книга — немецкая, с готическим шрифтом. В те годы я умела и говорить, и читать по-немецки благодаря жившей в нашем доме до войны латышке Анне Круминь, высланной в Уфу вдове остзейского барона. Я увидела, что книга эта — не что иное, как гитлеровская «Майн кампф». В ужасе выбежала из подвала, бросилась к родителям и рассказала все. Истопника арестовали — и не его одного.


Выяснилось, что в городе действовала разветвленная подпольная организация, члены которой готовили террористические акты против советских специалистов и скоро собирались подорвать несколько домов, в том числе и наш.

Добро пожаловать, госпожа Рузвельт

К сентябрю 1946-го отцу стало получше, и мы с мамой смогли вернуться в Уфу: мне нужно было в школу, ей, учительнице, на работу. К тому же я заболела: в Кёнигсберге, где были еще непогребенные останки погибших, распространялись инфекционные заболевания, и, видимо, какое-то из них я подхватила. Но когда мы приехали домой, выяснилось, что нам негде жить: квартиру заняли чужие люди. Нашу мебель вынесли в сарай. Нам «из милости» предоставили одну комнату, куда были горой свалены пожитки, а на этой горе лежала я, практически неходячая, с забинтованными ногами. Маме же вместо работы пришлось заниматься судебными тяжбами. Это тянулось очень долго, но все было безуспешно. Помогло только то, что отец добился приема у Генерального прокурора СССР, после чего из Москвы пришло предписание: освободить квартиру в 24 часа.


Из наших ближайших родственников на фронт попал только младший и очень любимый брат отца Леонид — мой дядя Леня. Он служил на флоте и в 1945-м вернулся в Уфу после тяжелейшей контузии больным и обессиленным. Отец, чтобы поддержать брата, устроил его работать лесником в Тоцком районе Оренбургской области — на спокойную, как он считал, работу в хорошем месте, на свежем воздухе. Но именно эта работа и стала причиной безвременной смерти дяди Лени. В 1954 году в Тоцком лесничестве проводились под руководством маршала Жукова испытания ядерной бомбы. Всех работников лесничества заставили во время взрыва сидеть в щели, а потом объезжать район испытаний верхом. Дядя Леня сразу же заболел, ему пришлось лечь в больницу в Уфе, и не прошло и года, как он скончался на моих руках от рака легких, прожив всего сорок лет.


Кстати, много лет спустя выяснилось, что, по странному совпадению, так же, как и мой отец и примерно в то же время из Уфы был послан на работу в недавно освобожденный от немцев район и отец моего мужа Спартака Фаттахутдинова. Только район был другой — южный берег Крыма. Моего будущего свекра, всю жизнь работавшего в системе кинофикации, командировали в Ялту для восстановления разрушенной киносети, а заодно и для лечения — он заболевал туберкулезом. Ему разрешили взять с собой жену и старшего сына-пятиклассника Спартака.


Один из первых восстановленных кинотеатров свекор назвал именем сына. Кажется, кинотеатр «Спартак» существует в Ялте и по сей день. А в феврале 1945 года они стали свидетелями знаменитой конференции лидеров трех держав, видели наводнившие Ялту толпы английских и американских моряков. Мало того: в один из дней конференции Фаттахутдинову сказали, что его кинотеатр посетит сама госпожа Рузвельт, правда, не уточнили, какая именно. Сейчас мы знаем, что это была не жена Рузвельта Элеонора, а его дочь Анна. Перед ее визитом кинотеатр обыскали американские контрразведчики, а потом пожаловала и сама высокая гостья: кажется, хотела посмотреть какой-то советский фильм, но его, как назло, не оказалось. Тем не менее мой будущий свекор удостоился ее рукопожатия, и ему была подарена коробка конфет. История знакомства с госпожой Рузвельт с тех пор стала одной из наших семейных легенд.

Опубликовано: 10.05.19 (09:18)
Статьи рубрики Cоциум
Эта красивая улица села Николо-Березовка могла уйти под воду при уровне воды 68 метров.   Данис Батргареев — ученик 7 класса школы № 1 с. Акъяр. Как и многие сверстники, он увлечен мультимедиатехнологиями.   

Написать комментарий


ВЫБОРЫ
До выборов главы Республики Башкортостан осталось: 47 дней
AHOHC
AHOHC
18.12.18
Радий Хабиров обратился с Посланием Государственному Собранию – Курултаю Башкортостана

Жители Китая больше узнают о Республике Башкортостан
08.10.13
Как оформить электронную подписку на газету

Cостав Общественной палаты Республики Башкортостан

  • Открытый чемпионат России по автозвуку
  • В Уфе проходит Международный экспортный форум «Время экспортировать»
  • Детский инклюзивный праздник "Крылья моей мечты", в парке им. Якутова.
  • Михаил Закомалдин вручил молодым учёным свидетельства о победе в конкурсе на гранты президента

Вернуться