Издательство «Республика Башкортостан»

Продукт советской политики

Цензура никуда не ушла, считает писатель Юрий Поляков

В Уфе Юрий Поляков дал урок в Аксаковской гимназии.
В Уфе Юрий Поляков дал урок в Аксаковской гимназии.
версия для печати
В Уфе Юрий Поляков дал урок в Аксаковской гимназии.

Нынешний Аксаковский праздник определил весьма достойного лауреата литературной премии имени нашего знаменитого земляка. Им стал Юрий Поляков — известный российский писатель, поэт, публицист, драматург, журналист. Даже человеку, не являющемуся завзятым книгочеем, имя Полякова, думается, достаточно хорошо известно. Стоит лишь назвать одни из первых его повестей — «Сто дней до приказа» и «ЧП районного масштаба», запрещенные цензурой и увидевшие свет только во время перестройки. Несмотря на плотный график насыщенных событиями Аксаковских дней, он нашел время для беседы.

 

26автограф

«Главный инженер» от искусства

— В нескольких статьях о вас прочла: о том, как рос Юрий, практически ничего не известно. Не хотите раскрыть свои детские тайны?


— Я — продукт советской политики в области детства и юношества. Она была неплохой. Родился в Москве, в рабочей семье, вырос в заводском общежитии. Учился в обычной школе. Но всеми возможностями, которые были у советского ребенка, я воспользовался. Занимался в разных кружках — музыкальных, театральных, спортивных, рисовальных. Был очень активным: председатель пионерского отряда, секретарь школьной комсомольской организации, капитан команды КВН.


— При такой активности сложно было определиться, куда все же податься после школы?


— Сложно. Я готовился в архитектурный институт, занимался на подготовительных курсах. Но буквально за полгода до окончания школы понял, что у меня нет серьезных способностей к изобразительному искусству. Допустим, на производство можно идти, имея некие способности: будешь просто инженером, а не главным инженером. А в искусство нельзя идти со способностями. Туда надо идти с талантом. Там надо быть «главным инженером».


У меня была очень хорошая учительница русского языка и литературы Ирина Осокина. Мы сели с ней и стали думать. «Что ты любишь еще?» — «Ну, литературу.» — «Вот и иди на филфак. В университет ты не поступишь, там все схвачено (она была женщина резкая), там учатся те, у кого есть возможности семейно-родовые, а в пединститут можно. В худшем случае будешь, как я, учить детей. Разве это плохо?» — «Хорошо.» — «А повезет, будешь заниматься наукой».


Поступил я легко, сдал экзамены на пятерки. Семья моя была с достатком средним. Рабочие-то тогда получали деньги хорошие, но не настолько, чтобы нанять репетитора. Хромал у меня немецкий. Но преподавательница немецкого языка занималась со мной после уроков бесплатно. История тогда предметом была сложным. И меня пристроили к репетитору — тоже бесплатному. Он подтягивал каких-то разгильдяев из торговых семей, в основном девочек. А я высокий был, кудрявый. Он и вдохновился: «А давайте его мне, девочкам при нем стыдно будет дурака валять».


— Почему вы к стихам потянулись?


— Дело не в возрастной романтике — это закон развития литературных способностей. Практически все начинают со стихов — тот же Аксаков. Поэзия в советское время была очень популярна. Поэтов часто показывали по телевизору, они звучали отовсюду. Кстати, сейчас тоже стихи пишут многие: в интернете их — море разливанное.


Но, как правило, любительством это все и заканчивается. А я стал развиваться как поэт вполне профессионально. И для таких, как я, при советской власти были созданы все условия. Особенно после постановления середины 70-х годов о работе с творческой молодежью. Были созданы специальные журналы, в издательствах — специальные серии. Я, поступив в институт, пошел заниматься в литобъединение при горкоме и московской писательской организации. Там был очень серьезный семинарский курс, настолько без дураков, что к нам ходили студенты Литинститута. У нас вели курсы Борис Слуцкий, Евгений Винокуров, Юрий Трифонов. Я занимался с Вадимом Сикорским. Как поэт он был не очень известен, но он был хорошим педагогом и опытным редактором.


Был у него в жизни такой эпизод: он со своей мамой, известной советской переводчицей и песенницей Татьяной Сикорской, жил в Елабуге и подружился там с сыном Марины Цветаевой. Вадим был парнем здоровым, и как раз его вызвали из кинотеатра — вынимать из петли Марину. У нее, что говорить, была жуткая депрессия. Сейчас уже доказано, что никто ее до самоубийства не доводил, наоборот, все старались ей помочь, предлагали работу, но она была больным человеком во всех смыслах, что часто бывает с талантливыми людьми.


Так вот, я прозанимался более трех лет и вышел с достаточно твердым первичным профессиональным образованием.


Конечно, государство налагало какие-то свои правила игры: нельзя, к примеру, Ленина ругать — ну и не ругали. Сейчас вот академика Сахарова нельзя ругать — и не ругают. У каждого времени свои договоренности.


Патриотом быть не модно

— Мы любим наклеивать для порядка ярлыки. Вот вы значитесь как лидер в жанре гротескного реализма. А сами себя как определяете?


— Я часто заходил к критику Владимиру Куницыну: чайку попить, о литературе поговорить. И он спрашивает: «А как бы ты сам определил свой метод творчества?» Я подумал: «Наверное, это все-таки гротескный реализм». — «Мне кажется, это неправильно». Потом месяца через три читаю Куницына: «После долгих размышлений и анализа я пришел к выводу…». Вот так это и пошло. И это верно. Гротескный реализм с одной стороны опирается на реальность, с другой — воспринимает ее с иронией. Он очень характерен для эпох, когда происходит слом, когда новое сражается со старым. Рабле тому пример.


Как правило, считается, что суть этого метода — борьба за новые формы против старых. Но я-то считаю, что гротескный реализм — обоюдоострый. Новое, когда оно появляется, очень часто бывает гораздо уродливее, агрессивнее, античеловечнее, чем старое. Старый социум, даже не очень удачный, людьми обжит, острые углы сглажены методом проб и ошибок, для противоречий найдены какие-то амортизаторы, наиболее кошмарные персонажи уже отодвинуты. Пример: Нагульнов у Шолохова. Он его любит, но ясно же, что если этим Нагульновым дать страну, они от нее ничего не оставят. Уничтожат и страну, и себя. И от Нагульновых уже избавились к тридцатым годам.


И я-то как раз свою сатиру направлял против уродливых форм нового, пытался сказать: «Ребята, подождите, десять раз подумайте, прежде чем ломать старое. Потому что гарантии, что новое будет лучше, вам никто не даст».


— Как вы оцениваете состояние нынешней литературы?


— С прозой дела у нас не очень хороши. Это связано с тем, что в начале 90-х поддерживали, в основном, писателей, которые боролись с советским наследием. Прошла целая эпоха, а традиция сверхкритического отношения к нашей цивилизации осталась.


Быть патриотом своей страны не модно. И не выгодно: премии никакой не получишь.


Кроме того, желание как можно быстрее вытеснить советских писателей и заменить их новыми привело к тому, что пишущими объявляли людей, которые по уровню работы со словом писателями не являются.


В 20-е годы, чтобы сделать литературу пролетарской, придумали такую форму, как призыв ударников в литературу. Хорошо работающих молодых людей, которые в многотиражку написали несколько заметок, объявляли писателями, принимали в союзы. Из этого призыва остались пять-шесть человек, которые действительно оказались способными.


У нас случился призыв не ударников, а филологов в литературу. Почему-то считалось, что если человек отучился на филфаке, он может писать. Но филолог и писатель — это как искусствовед и живописец. Ты можешь хорошо знать искусство, а нарисовать ничего не сможешь.


Переломить это обстоятельство очень трудно, потому что, если хотите, это уже заговор графоманов.


Нарушена система, работающая при советской власти, когда талантливых людей из регионов искали, выращивали, подтягивали в центр. Такие люди, как правило, появляются-то в губерниях. Хороший писатель-москвич — это исключение.


Но сформировалась мощная столичная тусовка, которая никого не подпускает. Если бы сейчас Шукшин с Алтая пришел в Москву, его бы не приняли.


«Вы бы лучше Руста на Красную площадь не пускали!»

— Когда-то Лев Аннинский говорил, что отсутствие цензуры не означает создание литературных шедевров. Как вы считаете, прав он был?


— Не только он говорил о том, что бесцензурность не скажется на качестве литературы. Напротив, если писатель поставлен в какие-то рамки и ему нужно их обойти, он изобретает художественные ходы и преодолевает их. Литература — это не прямое высказывание. «Долой капитализм!», например. А вот роман «Мать» — это литература, хотя тоже про «долой капитализм».


Общегосударственная цензура, которая следила за тем, чтобы литература не наносила ущерб государству, была ликвидирована, но возникли другие ее формы. Прежде всего корпоративные. Например, если вы писатель-деревенщик и понесете свои рассказы в либеральный журнал, вас там никогда не напечатают. Это дело той тусовки, что вертится вокруг этого журнала.


Цензура никуда не ушла. Просто запреты и ограничения перестали носить системно-государственный характер, а стали защищать интересы каких-то узких групп.


Например, есть такая книжная выставка-ярмарка в Москве Non fiction. Председательствует там сестра миллионера Прохорова. Ее компания не допускает на выставку издательства, печатающие патриотическую литературу. Не цензура ли? Причем, советская власть могла объяснить, почему не надо печатать «Архипелаг ГУЛАГ». Многое оказалось в книге или сильно преувеличенным, или просто мстительной фантазией.


Можно сказать, что символическим падением тогдашней цензуры была публикация моей повести «Сто дней до приказа». Повесть долго не печатали, а напечатали как раз тогда, когда Руст сел на Красной площади. Поснимали всю военную верхушку и, в том числе, разогнали военную цензуру. Андрей Дементьев, бывший тогда главным редактором журнала «Юность», поставил повесть в номер. Ему позвонили и сказали: «Напрасно вы ставите ее опять, мы ее не пропустим». На что он ответил: «Вы бы лучше Руста на Красную площадь не пропускали».


— Как вы считаете, на общегосударственном уровне нужен ли такой орган неполитизированный — не будем связывать его со словом «цензура», — который не пропускал бы белиберду на книжные полки, на экраны телевизоров?


— Мы много лет боролись за то, чтобы создать Общественный совет по телевидению, который бы отслеживал профессиональный, художественный уровень программ. Такие советы есть абсолютно во всех странах. Везде достаточно жестко следят за тем, не наносит ли телевидение обществу моральный урон, не портит ли вкус, не сказывается ли отрицательно на воспитании молодежи. В Британии такой совет, например, возглавляет королева.


Я как писатель за то, чтобы меня никто не запрещал, но как гражданин отлично понимаю, что государство совсем уйти из информационно-творческой сферы не имеет права. Оно обязано вмешаться, если, например, ставится опера, где издеваются над религиозными ценностями.


А чтобы ориентироваться в литературном море, у нас печатались рецензии в журналах, газетах и были они достаточно объективны. Кстати, тогда найти критика, чтобы написать хвалебную рецензию на книгу Маркова, Сартакова — тогдашних руководителей Союза писателей — было крайне трудно! Они возмущались: «Я что — лакей, прислужник?» — «Да книга-то хорошая» — «А кто будет разбираться, скажут, что выслуживаюсь».


Весёлая жизнь

— Вы ушли с поста редактора «Литературки» в прошлом году. Хотелось бы знать ваше мнение: сохранится ли печатная версия газет и журналов?


— То, что постепенно идет замена носителя, это очевидно. Когда я пришел в газету, у нее не было сайта. Когда он только появился, пользователей было мало. Сейчас сайт читают больше, чем печатную версию.


Могу предположить, что через 10-15 лет чтение бумажной периодики станет своего рода элитным удовольствием. Откроются, к примеру, такие читальни, где изданные на хорошей бумаге с усилителем аромата типографской краски будут лежать газеты на держателях из красного дерева. Заходишь, платишь небольшие деньги и, попивая ароматный кофе, покуривая сигару, читаешь «Литературку». Хотя у тебя с собой планшет в 32 грамма.


Я, конечно, утрирую, но дело не в том, на чем написано, дело в том, что написано.


Хотя жалко, конечно. В одном из моих последних романов — «Любовь в эпоху перемен» как раз описана работа журналистов перестроечного периода. И незаконченный пока роман «Веселая жизнь» — во многом автобиографическое произведение. Герой — главный редактор газеты «Столичный литератор». Вот там весь процесс: отношения с цензором, с метранпажем, гранки, ротационные машины… Я, когда это писал, ловил такой кайф, как будто описывал седую древность.


— Какая из экранизаций и постановок ваших произведений больше всего удалась?


— Предугадать ничего невозможно. В момент запуска картины режиссеры впадают в буйное помешательство и выходят из него, только когда начинается монтаж. Есть по моим книгам хорошие фильмы: «ЧП районного масштаба», четырехсерийный «Апофегей», вторая экранизация «Неба падших», «Козленок в молоке». А есть чудовищные: «Замыслил я побег…» — за него взялся молодой режиссер и не справился с материалом.


Болевые точки

— Какой сценарий развития России видится вам?


— Я считаю, что восстановление того, что было разрушено в 90-е годы, могло бы быть гораздо интенсивнее и плодотворнее, но если говорить о главных недостатках, это, конечно, колоссальное социальное неравенство, которое абсолютно не продиктовано заслугами.


Смысл мне видится такой: советская номенклатура сдала власть, потому что ее доходы — министра, например, — были гораздо ниже, чем у министра в западных странах. И если доходы этого узкого слоя населения приблизить к западным аналогам, то он будет биться за статус-кво и нынешнюю власть.


На мой взгляд, это роковая ошибка. Не будет биться, потому что этот слой космополитичен, не связывает интересы свои и своей семьи с Россией. Мыслимо ли, что ректор академии экономики имеет зарплату в 1000 раз больше, чем преподаватель этой же академии? Все это очень чревато и небезопасно.


Меня беспокоит момент, связанный с тем, что, в отличие от большинства стран, наша природная рента тратится на что угодно, только не на образование, культуру, здравоохранение.


Непонятно, почему жестко не принимается закон о том, что деньги, заработанные в России, должны вкладываться здесь. Чудовищный вывоз капитала продолжается как ни в чем не бывало. Мне непонятен либерализм нашего законодательства: люди попадаются на миллиардных злоупотреблениях и наказываются каким-то символическим сроком или им просто грозят пальчиком.
В нашем обществе народ может простить власти любые напряги, если он понимает, что за этим стоит справедливое решение.


Язык нужно «обстрогать»

— Есть ли у вас писательское предчувствие? Должно ли оно вообще быть присуще писателю?


— Интуиция какая-то обязательно должна быть. Ведь писатель, помимо того, что художник, он еще и социальный аналитик. Если внимательно читать русскую литературу второй половины XIX века, из нее следует, что революция неизбежна. То же относится и к поздней советской литературе. Она вся пронизана предчувствием кризиса, того, что с советской властью что-то произойдет.


Питатель не обязан что-то предсказывать, но если это хороший писатель, то прогностический момент у него обязательно сработает.


— Ваша творческая кухня: «ни дня без строчки» — как у Юрия Олеши — или ждете, когда муза впорхнет?


— Олеша вообще-то тут сыронизировал, будучи человеком остроумным. Вторую часть жизни он практически не писал, выпивал и вел окололитературный образ жизни, а если и писал, то именно строчку в день.


У меня система другая: я работаю регулярно. Помногу редактирую свои тексты — меньше пяти редакций у меня не бывает.


Язык — это как заготовка, которую нужно обстрогать, ошкурить, надфилем обработать, потом меленькой шкурочкой пройтись. Кстати, так работал Сергей Аксаков, доводя слово до феноменальной точности. Толстому говорили: «Лев Николаевич, как у вас все просто.» — «Так перепишешь раз со сто, и будет все просто».


— А правда, что вас хотели назначить министром культуры?


— Лет десять назад я попал в список претендентов. Мне позвонили и сказали: «Никуда не уезжай день-два, будет собеседование на самом серьезном уровне». Я жду и понимаю, какая жизнь мне предстоит. С утра до вечера сидеть в присутственном месте, решать вопросы, в основном связанные с бытовыми проблемами. Ты себе уже не принадлежишь, а у меня роман на столе. И я понял, что жизнь моя закончилась. Ночью мне снились кошмары: меня вызывали в Кремль, а я опаздывал, жевал кофейные зерна, потому что накануне выпил слегка. А утром меня толкает жена и говорит: «Ну поздравляю, какого-то Авдеева назначили.» — «Правда?! Слава богу, литературой занимаемся!» С творчеством руководящие должности практически несовместимы. Литературные клетки в голове, как только человек начинает заниматься аппаратом, быстро отмирают.

Опубликовано: 26.10.18 (22:13) Республика Башкортостан
Статьи рубрики Культура
  В прошлом году Леонора Куватова получила престижную премию «Легенда».  

Написать комментарий

Елена2018-10-28 13:51:13
Большое спасибо, такие душевные слова тоже дорогого стоят)))
Алим Ахмадеев2018-10-27 21:40:15
Леночка ! Материал - супер ! Образно говоря, загнать в угол такого мастодонта как Поляков - это дорогого стоит !

AHOHC

«Великие имена России»
08.10.13
Как оформить электронную подписку на газету

Cостав Общественной палаты Республики Башкортостан
  • Леонора Куватова отметила свой юбилей гала-концертом «Жизнь — Балет — Любовь!». На вечер в Башкирский театр оперы и балета с участием звезд сцены собрались поклонники легендарной балерины и педагога.
  • Королева уфимской красоты Татьяна Политова.
  • На сцене Городского Дворца культуры прошёл гала-концерт V открытого городского фестиваля «Русская песня»
  • Второй Уфимский международный салон образования «Образование будущего» получился очень представительным.

Вернуться