За правду хоть в опалу, хоть на эшафот

Своим литературным стилем, который можно назвать беспощадным реализмом, да и характером он сильно отличался от «понимающих» авторов, готовых прислуживать сильным мира сего. Свободолюбивый, независимый, неукоснительно придерживавшийся определенных принципов. Готовый идти за правду хоть в опалу, хоть на эшафот. Один из очень немногих писателей республики, принятых большой русской литературой. Без всяких скидок на провинциальность или национальную принадлежность…

Когда я была еще совсем маленькой, отец дал мне его книгу «Рябиновая гора». Затем были «Аюташ» и другие. Писатель был из соседней деревни Уразово, и все, что описывал в своих произведениях, находило отклик в моем сердце. В его героях узнавала и своих односельчан. Отец, прочитав очередное творение Талхи Гиния­туллина, в сердцах говорил: лучше бы вот эти произведения на уроках литературы изучали, а не всякую ерунду. И красиво написано, и поучительно. Настоящая жизнь!

К сожалению, вот уже шесть лет, как писателя не стало.

20 апреля ему исполнилось бы сто лет. Мне посчастливилось дважды общаться с ним, и, признаться, я была впечатлена. Думаю, его рассуждения будут интересны читателям и сегодня.

…Когда ехала на встречу с Талхой Юмабаевичем, я откровенно робела. Уже была наслышана, что общаться с ним непросто. Дескать, человек неординарный, с причудами, давать интервью, мягко говоря, не любит. Действительно, поначалу он принял меня дружелюбно, но узнав, что я журналист, сказал, как отрезал: для публикации говорить не будет. И только узнав, что я из соседней деревни, смягчился, а когда увидел в моих руках первое издание своей книги «Рябиновая гора», подарок отца, — потрепанную, зачитанную до дыр книжку, и вовсе открылся.

Каждое лето, оставив Москву, он с супругой спешил в родную деревню, в свою маленькую избушку. Чего, спрашивается, москвичу не хватает?

— Родины, неужели не понятно? Она ведь, Родина эта, поддерживает человека, силы дает, как иначе бы я до такого возраста дожил, — отвечал он.

В его доме, помню, меня поразила печатная машинка.

— Талха Юмабаевич, ведь у вас сын программист, неужели компьютер так и не освоили?

— Я уже не в том возрасте, чтобы менять привычки. Да еще, чего уж скрывать, нравится стучать на машинке. Как бы живое соприкосновение с текстом.

Мое внимание привлекла также картина на холсте «Март» Левитана. Оказалось, писатель скопировал ее с альбома сам. В очередной раз убедилась в справедливости поговорки «Талантливый человек талантлив во всем». Только вот почему именно эта картина?

— Причина — в детстве, — объяснил писатель. — Представьте, я — грязный, вшивый мальчишка. Всегда голодный, в лохмотьях. Особенно тяжело зимой, совершенно никакой обувки. Обмотаю ступни портянками — и бегом до школы. Ноги ужасно мерзнут, но уроки почти не пропускаю. В классе смеются над моим видом. И вот в один из таких студеных дней в школу привезли репродукции картин. Среди них «Март» Левитана. Так осточертела зима, пронизывающий до костей холод. Душа истошно требовала весны и праздника. И тут эта картина. Сразу на сердце потеплело. Солнышко ласково греет, все тает вокруг… Знаете, что у меня еще ассоциируется с весной? Куры на подворье… Да-да. Вы не обращали внимания, весной куры пурхают — с видимым удовольствием купаются в пыли? «Пурхают» — какое красивое и емкое слово! Сколько пишу, все не устаю восхищаться необъятной палитрой русского языка.

Оказывается, тогда он дал себе слово — станет художником. Чтобы дарить всем продрогшим людям тепло. Не получилось. Зато другую мечту осуществил — в оригинале видел «Март». В Москве, в Третьяковке, долго стоял, не в силах отойти.

Он прав: настоящий талант всегда оказывает огромное воздействие даже на неподготовленного человека. И мудрить не надо — это самый лучший тест, чтобы понять, стоящее произведение получилось или нет.

Детство у писателя действительно было непростым. Когда умер отец, ему было всего девять. Возраст, когда мальчишке больше всего требуется крепкое мужское плечо. Маму тоже потерял рано. А тут еще война…

— Война — моя личная трагедия. По натуре я пацифист. Казалось бы, один шарик земной для всех народов и идеологий. Живи, радуйся — на всех хватит. Но нет же, нам все время чего-то не хватает. Вечно в суете и злобе занимаемся самоуничтожением и уничтожением друг друга. И я убивал… В бою, конечно, но какая разница — отнимая чужую жизнь, всегда умерщвляешь и часть собственной души. Это так страшно, — признался он.

У писателя много произведений про войну: «Туннель», «Пахарь»… До него еще никто не писал о военнопленных. «Туннель» был напечатан даже на немецком языке и получил премию в Германии.

— С годами больше стало философии, переосмысления и обобщения, —сказал он в ту нашу встречу. — А суть осталась та же — для нормального человека война абсурдна. Пахарь убивает пахаря. В чем здесь смысл? В жестокости не может быть смысла. Она ужасна в своей иррациональности. Мне приходилось общаться с солдатами вермахта. Это обычные немецкие обыватели, крестьяне, лавочники. Большинство из них, так же, как и мы, не хотели убивать и погибать. Их заставили — где силой, где обманом. Вот про это «Туннель». К сожалению, у нас он не пришелся ко двору…

В героях произведений писателя я всегда искала прототипы. Один из самых сильных его рассказов — «Шамсутдин и Шамсура». У нас в деревне тоже был Гилемьян-бабай, который в 18 лет вернулся с войны слепым… Или односельчанин Сабит-агай…

— Не надо что-то придумывать, надо просто уметь видеть мир. Я не копирую образы, я их создаю. Это собирательные образы. Но люди должны видеть в них реальных людей, — объяснил писатель. — Это показатель того, что писатель — реалист в хорошем смысле этого слова. Что касается того рассказа — да, в данном случае именно образ Гилемьяна и лег в основу. Про него мне сестра рассказала. Нельзя не восхититься силой человеческого духа! Что касается Сабита…

Интересный был товарищ. Да, он тоже ваш, ильтебановский. Тогда я писал «Черное поле». Мое самое лучшее произведение, на мой взгляд. Я у него как раз расспрашивал о работе пахаря. Все допытывался, это что такое, а это? Он потом удивлялся, говорил: «Этот Талха — дивана (чокнутый, не от мира сего. — Авт.), про плуг пишет. Что можно об этом написать, ума не приложу».

Когда речь зашла о первом произведении, писатель признался, что написал «ерунду какую-то». Деревенская девушка влюбляется в москвича, и тот приглашает переехать в столицу, а девушка не может бросить свою бригаду. Лирика, одним словом, в стиле соц­реализма.

— Одно мне оправдание: я верил, что так может быть. Потом, конечно, немножко поумнел… Впрочем, жизнь вообще сплошная лирика. Только этого не замечают, — не то в шутку, не то всерьез сказал мастер.

А первой своей серьезной работой он назвал повесть «Аю-таш». Именно она помогла ему поступить в Литературный институт, круто изменить судьбу. Правда, с этой книгой связаны и неприятные воспоминания.

— Когда на малой родине проведали, что московское издательство «Советская Россия» собирается выпустить мою книгу, из Союза писателей республики пришло официальное письмо, мол, у них нет такого башкирского писателя, он — самозванец. Меня вызвали к директору издательства. Это был 1975 год, я тогда был еще и тяжело болен. Так как мне уже выплатили аванс из гонорара, книга все-таки вышла, но вот в таком урезанном виде, — рассказал писатель.

Он подметил, что писателю сподручнее быть немножко в стороне от народа, чтобы лучше видеть.

— Лицом к лицу лица не увидать. И не только. Наверное, я сам по себе человек такой. Характер, натура. Малообщителен, больше живу в своем мире и тихонечко подсматриваю большую жизнь. И причина еще в том, что в моих героях некоторые видят себя, и не всегда им нравится этот портрет. Но я никогда не стремился нравиться. Я такой, какой есть, — признался он.

Кстати, есть у него такой персонаж — лесник. Всю жизнь прожил в родной деревне. Но не стал «своим», не утратил своего «я», растворившись в толпе.

— Потому что он — поэт. Есенина любил. Так и не нашел места в этой жизни, повесился. Есенин, что ли, был до конца понятым и принятым, или другие поэты? — задал он риторический вопрос.

Но сам писатель был популярен. Особенно во времена социализма. Признался, сам удивлялся: книги выходили стотысячными тиражами и быстро распродавались. Когда в Доме литератора «небожитель» Сергей Михалков запросто подошел и поздоровался за руку, по робости подумал — наверное, с кем-то перепутал. Признался, что страдал комплексом неполноценности. Комплексом сиротства. Сказал, что всегда боялся заходить к начальству.

— Ну, по крайней мере, в отношениях с женщинами у вас неполноценности не ощущается. Об этом можно судить по вашим произведениям, — затронула я и эту сторону.

— Это не так. Были комплексы, даже очень. Я же сам маленький и боялся подходить к женщинам выше ростом. Все мои женщины в молодости в основном были русские. Зоя Ивановна — самая большая любовь. Первая любовь. До безумия. До сих пор помню. Она была выше меня. Туфельки на каблуках, красивые такие, но нет, со мной рядом шла непременно в тапочках. Придем на танцы — переобуется в туфельки, а потом опять в свои тапки. Ревновал сильно. Красавица ведь, все парни вокруг нее так и крутились, а она выбрала именно меня. Был безмерно горд и счастлив. Она болела туберкулезом и умерла. Я тоже хотел умереть. Казалось, дальше жить незачем. Абсолютно все внезапно потеряло смысл…

Кстати, он наизусть читал Есенина, да и других русских поэтов любил цитировать…

— Чтобы понять Чехова и Достоевского, нужен определенный уровень развития и жизненный опыт. До каждого произведения, думаю, человек должен дорасти, дозреть. Если сегодня наши дети, вынужденно изучая по школьной программе Достоевского, не понимают и не воспринимают его, это не говорит, что ребенок глуп. Просто рано ему еще. Глупы взрослые, которые преждевременно перекармливают несмышленыша классикой. Всему свое время. Я впервые взял в руки Чехова на войне, в Германии. Было мне, наверное, тогда лет 19. Роскошный том нашел на квартире у немцев. На русском языке, правда, шрифт был дореволюционный. Начал читать, скукота. Бросил. Чехова я открыл для себя уже после, в Москве. Это была «Степь». Потрясло. Было что-то до боли знакомое, щемяще родное...

Писатель признался, что никогда не был верующим, что не верит в «церковного Бога» или «Аллаха из мечети». Отец — да, был глубоко религиозным человеком, ходил в мечеть, читал намазы. А он сам — нет.

— Допускаю, что во Вселенной существует высший разум, — говорил Талха Юмабаевич. — На войне часто видишь смерть, сам бываешь на волоске от нее. И выйдя живым из такой мясорубки, невольно призадумаешься об ангеле-хранителе.

Один случай. Мы с товарищем Ивановым сидим, мирно едим кашу. Подходит лейтенант, то на меня смотрит, то на Иванова. Выбирает. В конце концов, послал Иванова на наблюдательный пост. И вдруг взрыв! Подбежали, смотрим — лежит мой товарищ без одной ноги. На противопехотной мине подорвался. А на его месте легко мог быть я. В запасном полку у нас голодом и муштрой выбили любовь к жизни. Вот и не было страха, нечего человеку терять! А вот 40-летнему мужику, которого я, 19-летний парнишка, в атаку гнал, мол, чего разлегся, вперед, непременно хотелось вернуться домой, к близким.

А еще он утверждал, что человека формирует ландшафт. Что же имелось в виду?

— Это не я, это Гумилев, — пояснил собеседник. — И он прав. Если человек вырос в степи, у него душа степная, если в горах — то и характер уже совсем другой… Я же зигзагообразный. У меня натура неровная. Я вырос в таком окружении — то горы, то равнины… Мне хорошо и уютно в Уразово. И не только из-за ностальгии. Здесь удивительно красивая природа. Лучше чувствуешь вкус настоящей жизни. В Москве, среди небоскребов и рекламных огней, люди обитают в какой-то иллюзорной реальности, а настоящая жизнь слишком хороша, чтобы ее так грубо игнорировать. Еще у меня мистическое преклонение перед природой. И глядя на реки, где и рыбы-то не осталось, на голые безжизненные горы, становится жутковато. Человечеству это еще аукнется!

Не могла не спросить, кто он больше — Талха Гиниятуллин или Анатолий Генатулин?

— Как писатель я больше Анатолий Генатулин. А как человек я, конечно же, все тот же босоногий деревенский мальчуган Талха. Горжусь, что родился свободолюбивым башкиром, что из крестьян. Во мне столько башкирского деревенского духа! Но я очень люблю и русскую культуру.

А как бы он себя охарактеризовал как писателя? Словом «свободный». Признался, что всегда был таким и гордится этим.

— Было непросто, потому что никогда не был «обкомовским писателем», но зато сейчас комфортно на душе, когда, глядя в ваши глаза, говорю об этом. Ни за одну строчку мне не стыдно. Порою, может, и коряво выходило, но всегда честно и от души, — сказал он. — А сейчас времена, мягко говоря, другие. Прихожу к московским издателям. Удивленно смотрят, как на отживший свой век экспонат музея. Разве только не спрашивают: чего, мол, не в могиле? Для приличия интересуются, о чем произведение. Я говорю — это вот про войну, а это про деревню. И мне напыщенные молодые хозяева жизни сквозь дым дорогих сигар высокомерно изрекают: «Неформат». Значит, не вызовет коммерческого интереса и заранее обречено. Как им объяснить — как только люди забудут, какая мерзость эта самая война, она вновь постучится в двери…

Отец Талхи Гиниятуллина Юмабай-агай, простой деревенский мужик, по природе философ, жил очень тяжело. Был старателем и умер в бедности, очень рано. Он говорил, что хоть сына не будет заставлять работать. Мечтал, что его сын поедет в город на «чугунке» и будет жить там. Видимо, очень хотел, раз сбылась его мечта. Интересно, что бы он сказал, если бы узнал, что его сын, простой уразовский мальчишка, пережив сиротство, полуголодную учебу в военном ФЗО, войну, скитания по стройкам Северного Кавказа, будет жить в Москве. И станет известным на всю страну писателем, произведения которого будут печатать не только в Башкортостане и России, но и в Германии, Польше, США, Индии, Китае. Наверное, заплакал бы от счастья. Ведь в Исламе есть поверье: мольбы отца к Всевышнему о лучшей доле для детей принимаются неукоснительно!

К СВЕДЕНИЮ

Анатолий Генатулин (Талха Юмабаевич Гиниятуллин) родился 20 апреля 1925 года в селе Уразово Учалинского района. Его не стало в ноябре 2019 года. С 18 лет участвовал в тяжелых боях под Ленинградом, на Карельском перешейке, несколько раз был ранен. Войну закончил в Германии. Награжден орденами Отечественной войны, Славы и боевыми медалями.

С 1955 года жил в Москве, окончил Литературный институт имени М. Горького. Первый сборник рассказов «Рябиновая гора» издал в 1969 году в Москве. Автор книг «Аюташ», «Нас остается мало», «Вот кончится война», «Гегемон», «У родного порога», «Что там за горой» и других. В 1978 году был принят в члены Союза писателей СССР. Является лауреатом премий журналов «Октябрь» и «Дружба народов».

В 2008 году был награжден Всероссийской премией имени С.Т. Аксакова. Заслуженный работник культуры РБ, народный писатель РБ, почетный гражданин Учалинского района.