На правах рекламы
  • 22.11.17  Сегодня - Всемирный День сыновей
  • 22.11.17  Сегодня - День психолога в России
  • 22.11.17  Сегодня - День работника налоговых органов Российской Федерации
  • 22.11.17  В Мелеузовском районе Башкирии открылась мечеть «Насима»
  • 22.11.17  Банк развития БРИКС выделит 69 млн долларов на Восточный выезд из Уфы
  • 22.11.17  Рустэм Хамитов подписал указ об учреждении Нестеровской премии
  • 22.11.17  На уфимских АЗС подорожало дизельное топливо
  • 22.11.17  В Уфе дикие утки остались зимовать на озере Кашкадан
  • 22.11.17  Сегодня «Салават Юлаев» принимает «Ак Барс»
  • 22.11.17  В Галле проходят Дни культуры Башкортостана
НОВОСТИ
RSS
Генрих Классена в Уфе знали как учителя учителей.
Генрих Классена в Уфе знали как учителя учителей.

Русский интеллигент Генрих Классен

Автор первого в СССР немецкого букваря жил и работал в Уфе
Автор: Игорь САВЕЛЬЕВ
Фото: из семейного архива
версия для печати
18 | 19
Генрих Классена в Уфе знали как учителя учителей.

В этом году исполнилось бы сто лет Генриху Николаевичу Классену, человеку, который внес большой вклад в становление высшей школы Башкирии, создание университета, изучение немецкого языка. Моему дедушке. Вообще, регалии можно перечислять долго. Дедушка был автором многого из того, что вошло в методику преподавания иностранных языков в школе еще в 50-е годы. Одних только его учебников, книг для чтения (если помните, был в школе такой жанр), книг для учителя, букварей (да-да, дедушка был автором первого советского немецкого букваря) в издательстве «Просвещение» вышло у него — если посчитать и переиздания — наверное, томов двадцать — тридцать. Я попытался к юбилею «добрать» в библиотеках то, чего не хватало в семейном архиве, и обнаружил только такую печальную вещь, что ничто не хранится так плохо, как учебники. Через тридцать — сорок лет их выжигают без следа даже из каталогов. Как не было. Дедушки нет с нами пятнадцать лет.

 

В научной, лингвистической среде его знали как крупного специалиста в области теоретической грамматики и диалектов немецкого языка: его труды выходили и в Германии, причем и после падения ГДР. Наконец (но это, конечно, совсем не «наконец») в Уфе Генриха Николаевича знали как «учителя учителей». Я не берусь оценить, скольких педагогов он подготовил за сорок лет — хотя бы бесчисленных семинаров, курсов повышения квалификации и поездок по районам. Четверть века дедушка возглавлял кафедру немецкого языка в только что созданном БашГУ (тогда не оперировали такой колючей аббревиатурой), параллельно одно время и инфак, еще лет пятнадцать были отданы Башкирскому пединституту и кафедре методики преподавания иностранных языков. Собственно, в БГПУ и прошли основные юбилейные торжества и научная конференция в честь столетия (за что, пользуясь случаем, хочу поблагодарить вуз от лица всей семьи). Это было еще в июне. Мне захотелось выдержать паузу, чтобы подумать о дедушкиной судьбе и проговорить что-то важное в ней. Как захотелось сразу, в двух абзацах, выгрузить максимум информации, чтобы дальше достижения не заслоняли человека.


И в педуниверситет, и в БГУ на юбилейные мероприятия пришло много людей. Разговаривать с каждым, кто представлялся дедушкиным коллегой или учеником, было приятно и даже как-то удивительно, все-таки Генрих Классен работал в Уфе очень давно. В 1990-м его пригласили «гостевым профессором», кажется, в Майнц, в 1991 — 1992 годах к нему постепенно присоединилась семья — началась их жизнь в Германии. Большинство российских немцев тогда уехали. Я уже допускаю, что в сегодняшней картине мира (идеологической) эмиграция может восприниматься как что-то негативное, хотя в 90-е выглядела совершенно иначе. Что касается дедушки Генриха, бабушки Эрны (которая была тяжело больна), то я не представляю, что бы они делали здесь тогда — и сколько лет жизни им подарила Германия и немецкая медицина. Что касается «русских немцев» вообще, то дедушка — профессор, заслуженный деятель науки etc etc — был исключением из правил для народа, который прессовали десятилетиями. Все-таки не из отчего дома все они уезжали в Германию, а, как правило, из Сибири и Казахстана, то есть из мест, куда их сослали и за сорок лет не нашли возможности вернуть их домой — как правило, на Волгу или на Украину.


Но нет, я не оседлаю этот конек, который оседлали во всей литературе, посвященной русским немцам, в их национальной прессе. Если говорить трезво, то шла страшная война с немцами (понятно, что потом стали корректнее говорить «с Германией», потом еще корректнее — «с Гитлером», «с фашизмом», но первоначально все-таки было «с немцами»). Понятно, что жестокость военного времени определила то, что происходило с немецкими поселениями в СССР — поголовную депортацию, лагерь (официально это называлось «трудармия») для всего взрослого населения, последующий десятилетний статус ссыльных и т. д. У меня мама, родившись в 1947 году в Уфе, шестьдесят лет спустя с большим удивлением случайно узнала, что формально, по документам, она в возрасте трех лет осуждена, «приговор — спецпоселение», а в восемь лет — оправдана. Если бы дедушка дожил до этих архивных открытий относительно своей семьи и себя, он бы очень удивился. Он никогда не подозревал, что он куда-то «сослан», так как еще перед войной его распределил в Уфу Ленинградский пединститут. Но, конечно, после первого года в Уфе он разделил с земляками все, что полагалось немцу: и лесоповал в пермской тайге, и строительство железной дороги, и порог смерти от тифа и дистрофии, и отправку на новое место жительства семьи на Алтай в качестве «безнадежного». И позже, снова в Уфе, ему, уже заведующему кафедрой, каких-либо поблажек не делалось. Студентка-немка подходила после лекции и тихонько, чтобы никто не слышал, говорила: «Генрих Николаевич, сегодня нужно идти в комендатуру отмечаться».


На самом деле, если бы не книга воспоминаний «Прочь от клочка земли», написанная дедушкой в 90-х (сначала на немецком, потом на русском), большинство учеников, коллег, как мне кажется, не узнали бы ни про лесоповал, ни про коменданта. Не потому, что он хотел эту часть биографии скрыть, забыть, вычеркнуть. Он относился к этому всему как-то... иронично? — нет, неточное и странное слово; он был склонен к мрачноватому юмору, но при этом не был озлобленным человеком ни в какой мере. Я бы назвал это веселой мстительностью. В хорошем смысле. Он как будто знал, что однажды все опишет. Ну и потом, дедушка был очень увлеченным человеком, каждую минуту осознававшим свою миссию. Много делая для того, чтобы немцы могли учить родной язык в советской школе, он был не только (а может, и не столько) патриотом-немцем, сколько патриотом России, как бы пафосно это ни звучало, и это красной нитью проходит через его книгу. Когда на банкете в честь 70-летнего юбилея один из учеников провозгласил: «Вы, Генрих Николаевич, настоящий русский интеллигент!», это вызвало у дедушки такой восторг и гордость, что он вспоминал эту фразу до самой смерти.


Увлеченность, занятость, мысль о миссии — все это действительно не оставляло места не только негативу, но и, порой, вообще чему-то сниженно-житейскому. Это как про скандал 1949 года, который он описал так: «Старые кадры пытались плести интриги, но недолго, потому что у меня не было времени на распутывание интриг».


В тот год отмечался юбилей Сталина. Студентка БашГУ (тогда он еще назывался пединститут имени Тимирязева) написала донос на завкафедрой Елизавету Фе: якобы она высказалась в духе, что если бы Ленин прожил дольше, все было бы по-другому. Дедушку вызвали куда следует. Он пытался объяснить это тем, что Фе говорила по-немецки, а студентка-доносчица плохо учится и неправильно поняла, но его грубо одернули: «Не выдумывайте, Классен, вы ее выгораживаете!». Ректор вызвал дедушку и предложил ему возглавить кафедру. Дедушка категорически отказывался: в таких обстоятельствах он считал это невозможным. «Ты знаешь, кто она? — презрительно спросил ректор, не называя имени. — Она же дворянка, выслана из Ленинграда после убийства Кирова!..». Комментируя его речь, дедушка в мемуарах саркастически отмечает, что из-за плохого знания русского языка ректора вообще иногда непросто было понять.


Такова вся книга — с едкими, но точными комментариями, без реверансов, уважительная к одним людям, достойным, и с характеристиками на грани — по отношению к другим. В том числе здравствующим, авторитетным и влиятельным. Мы напечатали ее в пермской типографии маленьким тиражом в ноябре 2001-го — за пару месяцев до смерти дедушки, который там, в Кобленце, успел получить бандероль с экземплярами, полистать, порадоваться. В Уфе я разносил книги по дедушкиным коллегам, ученикам, кафедрам, вузовским библиотекам. Из фондов некоторых она потом таинственно исчезала. Некоторые профессора не скрывали кислой ухмылки, принимая в дар книгу, о которой уже слышали. Она многим была неудобна. Она отрицала самоцензуру и байское почитание «старших по статусу», укоренившееся у нас. Даже до столетия отголоски долетели: «Ах, вот если бы Генрих Николаевич написал о NN как-то почтительнее...».


Подозреваю, что дедушка просто не думал о политесе. Он любил рассказывать немецкий анекдот про рассеянного профессора, который собирается препарировать лягушку, но достает из портфеля бутерброд: «Ах, а что же я тогда съел на обед?..». Такая, вроде, самоирония. На самом деле он был настолько увлечен наукой о языке и методикой его преподавания, что мог позволить себе не думать о малозначительном. В том числе и поэтому он успел сделать на этом поприще так много.

Опубликовано: 14.09.17 (19:08) Республика Башкортостан
Статьи рубрики Культура
    Несравненная Кармен — фигура трагическая, по мнению певицы.
Написать комментарий
Представьтесь
e-mail
Ваш комментарий